Сборник рассказов

Психушка

Весь вечер я лежу на диване и глотаю парацетамол, пытаясь сбить противную температуру. А тем временем перед глазами проносится чья-то жизнь. Неужели моя? Или это бред воспаленного сознания?

Я вижу больничную палату и девочку 16-ти лет. Зеленоватый свет электронных часов освещает её запястье, и лезвием, вынутым из одноразовой бритвы, она остервенело режет вены. Она не знает, что делать это надо вдоль… режет поперёк, задевая сухожилия.

Потом слышу крик соседки по палате, какой-то неясный шум, вижу медсестру и санитарку. Они грубо хватают эту девочку, даже не пытаясь успокоить, и тащат в кабинет главврача. И тут я понимаю, что эта девочка – я!

Дальше всё, как в тумане. Мне обрабатывают рану, оскорбляют, не стесняясь в выражениях, угрожают психушкой. А я сижу и молчу… Мне нечего им сказать.

Наряд из психиатрической клиники приезжает раньше, чем родители; меня забирают и везут на Каширское шоссе, в тапках и в больничном костюме, в кармашке которого лежит маленький плюшевый мишка, мой единственный друг.

В приёмной огромная женщина с потными руками грубо сдирает с меня одежду, суёт старую дырявую сорочку и рваный байковый халат. Я плачу и прошу отдать медвежонка. Но она, будто не слыша, продолжает толкать меня в спину – по направлению к облупленной чугунной ванной, стоящей посреди кабинета. Свет в кабинете жёлтый, впрочем, как и вода… Зачем я здесь? Наверное, это сон!

Но это не сон. Я чувствую, как её пальцы впиваются в моё мокрое, распаренное тело, чувствую, как ноет моя порезанная рука, и как пульсирует центральная вена на другой. Это так странно, ведь несколько дней назад вену мне удалили, оставив на руке два глубоких, до самой кости, уродливых шрама. Но, как таковой, боли нет, ни снаружи, ни внутри… Просто всеобъемлющая пустота.

Кое-как я надеваю безобразные лохмотья, которые оказались велики размера на три, а то и больше, и санитарка тащит меня по длинному тёмному коридору, в котором стоит неприятный запах сырости и плесени. Я не сопротивляюсь, иду покорно, и только изредка дрожащим голосом повторяю:

- Пожалуйста, верните медведя!

Меня заводят в палату, до отказа забитую бабами, в таких же безобразных сорочках и халатах, как у меня. Воняет мочой и потом. Кто-то храпит, кто-то стонет, а кто-то тихо сидит на кровати, покачиваясь из стороны в сторону.

Санитарка указывает мне на шконку, стоящую вплотную к соседней. По узким лабиринтам проходов я добираюсь до места назначения. Я почти отчаялась получить медвежонка обратно, но огромная женщина всё-таки залезает в карман своего засаленного медицинского халата, достаёт потной рукой моего плюшевого друга, и швыряет мне прямо в лицо.

Я проваливаюсь в тревожный сон, полный страхов и кошмаров.

Открываю глаза. Где я? Кто я? И я ли это вообще? Столько вопросов, но не кому их задать.

- Простите пожалуйста, - обращаюсь с сморщенной неприятной старушонке, которой оказалась моя соседка. Она вскрикивает, хватает свои тапки, лежавшие под подушкой, и убегает прочь! Разбуженные её криком, другие бабы тоже начинают подниматься со своих коек, достают из-под подушек тапки, и всовывают в них мозолистые ноги с жёлтыми ногтями. Что за чёрт? Зачем они держат тапки под подушкой? Неужели и я скоро начну вытворять подобное?

При дневном свете я разглядываю обстановку палаты. Лучше бы я этого не видела. Там, где стены соединяются с потолком, штукатурка осыпалась, в углах прочно обосновалась чёрная плесень, с которой явно никто не боролся. Грязные серо-коричневые подтёки доходят до самого линолеума. Рядом со входом стоит деревянный стол и две лавки, намертво привинченные к полу. И среди всего этого «великолепия» бродят потерянные сонные бабы, больше похожие на зомби из фильмов ужасов!

Заходит санитарка и хриплым противным голосом командует.

- Умываться!

Бабы суетятся, толкают друг друга, пытаясь как можно скорее пролезть в узкий дверной проём. Я выхожу последней.

В огромной ванной комнате, обложенной кафелем поносного цвета, много народу. Оказывается, кроме нашей, на этаже ещё много палат. Я вижу молодых женщин, ссутуленных старух, толстых, тощих, уродливых и не очень. Но всех объединяет одно: бессмысленное выражение лиц и пустые глаза.

Никто не обращает на меня внимания, и я, слившись с толпой, заплываю обратно в палату. Интересно, когда меня выпустят отсюда? Ведь совершенно очевидно, что я здесь по чудовищной ошибке. У меня с ними нет ничего общего!

Бабы рассаживаются за столом. Брякая железной посудой, рябая красномордая санитарка с грохотом вкатывает в палату тележку. Она наваливает в металлические шлёнки баланду блевотного цвета и швыряет их на стол. Это похоже на кормёжку скота… Но психи не особо переживают на этот счёт, и принимаются жадно заглатывать пищу. Закончив раздачу баланды, санитарка кидает на стол хлеб, и плюхает рядом масло, поделенное на квадраты. Начинается давка. Бабы пытаются ухватить кусок побольше, распихивая соседей локтями. Я стою в стороне и смотрю. Мне не хватило места, да я и не голодна. Я жду, когда придёт врач, и меня выпустят отсюда.

Но врач так и не приходит. Вместо него появляется круглая медсестра в сопровождении санитара, похожего на огромного орка. Они обходят палату, раздавая психам таблетки, разложенные по маленьким пластиковым стаканчикам. Бабы открывают рты, дабы показать, что всё проглотили.

Подходит моя очередь, мне протягивают стаканчик, наполненный таблетками. Я говорю: «Это, наверное, не мне. За мной сегодня приедут родители». Круглая тётка грубо отвечает: «Пей!». Слёзы текут градом, я отпихиваю её руку и случайно рассыпаю таблетки. Она командует: «Толик, давай!», и я моментально оказываюсь в горизонтальном положении, с заластанными за спиной руками. Здоровенная игла впивается мне в зад. Но Толик не отпускает, он плотно вжимает меня в вонючий матрас, и держит так до тех пор, пока моё тело не начинает сводить судорогами. Голова неестественно закидывается назад и влево, крючит пальцы на руках и на ногах, колени как будто вывернуты наизнанку. Я успеваю подумать: «Твари! Галоперидол! За что?». Во рту становится сухо, картинка уплывает, потом выключается свет. Как хорошо! Наконец-то тихо. А может пустота в глазах, это не так и страшно? Уж не страшнее того, что происходит вокруг.

Свет снова включается ближе к обеду. Снова багровая санитарка брякает посудой, снова мечет на стол шлёнки, полные блевотных харчей. Я молча иду к столу, сажусь, распихивая других баб, хватаю кусок чёрного хлеба, потом ещё один. Мне плевать, что кому-то не достанется. Мне нужна вода! Где вода? Я хочу пить!

Санитарка разливает какую-то жидкость в железные кружки. Хватаю первой! Залпом выпиваю, потом начинаю жадно заглатывать хлеб. Крошки сыплются изо рта, но меня это уже не волнует.

К баланде я не притронулась, а сразу пошла к своей койке, достала из кармана халата медвежонка, прижалась к нему щекой и закрыла глаза. И всё-таки зачем они кладут тапки под подушку? Надо непременно это узнать.

Просыпаюсь от того, что кто-то грубо толкает меня в бок.

- Вечерний обход, - прошипела круглая медсестра.

Наконец-то! Врач! Теперь-то меня точно отпустят, и я поеду домой! Перед глазами всплывают лица родителей. Мне влетит! Точно влетит! Но это не важно. Мысленно прокручиваю предстоящий диалог. Я уже знаю, что скажу. Я точно пообещаю больше не уходить из дома! Я маму буду слушать. Никаких притонов! Я восстановлюсь в институте, ведь ещё не поздно. Я… я…

Мои мысли прервал голос врача.

- Так, попытка суицида? Сопротивлялась? Таблетки выкинула? Назначьте инъекции. Родителям… нет, нельзя… Посещение, когда, состояние стабилизируется. Посмотрим… Не раньше, чем через неделю.

- Доктор! Я по ошибке. Это какое-то недоразумение… Я нормальная!

Он безразлично посмотрел сквозь меня, пробормотал:

- Тут все по ошибке. И все нормальные, - затем встал и направился к соседней койке.

В моей груди, как в огромном барабане, катаются сотни, нет тысячи металлических шариков с шипами. Они мешают дышать, цепляются друг за друга и разрывают изнутри мою плоть. Я не могу плакать, не могу кричать. Мне даже не страшно, просто больно. Сердце стучит в ушах, ноги, будто наполнены свинцом. Я ничего не слышу и не вижу, меня тошнит, но нет сил даже пошевелиться.

На ужин рагу из серого картофеля; в нём плавают ошмётки чего-то, похожего на жилки из низкосортной тушёнки. И снова хлеб. Только вечером он чёрствый и заветренный. И снова круглая медсестра с уродливым орком. На этот раз для меня два шприца и несколько таблеток. Я не сопротивляюсь, сама подставляю под укол пятую точку, пью таблетки. Минут через десять наступает ощущение пустоты, и я проваливаюсь в колодец, на дне которого лежит мой плюшевый мишка. Он укоризненно на меня смотрит, и я понимаю, что забыла его покормить. Зачем я сюда спустилась? Наверное, я должна была что-то найти. Но только не помню, что именно. Но это не важно, об этом я могу подумать завтра.

Просыпаюсь утром с мыслью о том, что им меня не сломать. Пытаюсь найти в кровати моего плюшевого друга, но его нигде нет. Внутри всё переворачивается, я впадаю в ярость, начинаю перетряхивать постель. Пусто. Толкаю бабку, лежащую на соседней койке.

- Где мой медведь? Говори, падла!

Она молча таращит на меня глаза и ехидно улыбается. Я понимаю, что это она, ведь больше некому! Я хватаю её за ухо и стаскиваю с подушки, она начинает истошно орать. Просыпаются бабы, кто-то тоже начинает кричать спросонья, затем в палату влетают санитары, грубо командуют:

- Ти-хо! – но психи уже неуправляемы, они воют на все лады, как множество пожарных сирен. Кто-то плачет. Бабка тычет в меня пальцем, другой рукой держится за красное ухо, продолжая всё так же истошно орать.

- Она! Она! – задыхаясь, кричу я, - Она украла моего медведя! Она сумасшедшая!

На подмогу прибегают ещё двое здоровяков. Один уводит бабку, другой что-то говорит воющим бабам, и они начинают потихоньку замолкать.

- Ну-с, и что за кипиш?

- Да вон, малая чудит!

Это про меня что ли? Душа уходит в пятки, пульсируют виски, а сердце вновь бьётся в ушах.

- Говорю вам, бабка медведя украла! Она больная!

Санитары начинают громко ржать.

- Неужели больная? Ха-ха-ха! Удивила!

Перетряхивают постель, и находят моего медведя у бабки в наволочке.

- Ну! Что я говорила!

Однако то, что я говорила, было уже не важно. В палату входит заспанный и злой дежурный доктор. Несколько секунд они перешёптываются с санитарами, один уходит. Возвращается с двумя шприцами.

- Доигралась, малая! Тише будь!

Две иглы, одна за другой, вонзаются в мою плоть. В этот раз свет выключили быстрее, чем обычно. Нет, им всё равно меня не сломать!

После конфликта с бабкой и последовавшими за ним уколами, память стала меня подводить, но это событие я помню отчётливо. Вроде бы это был третий день моего пребывания в психушке.

После завтрака всем раздали таблетки, мне сделали очередной укол, от которого картинка перед глазами побледнела и расплылась. Я впервые вышла из палаты прогуляться по коридору.

Все бабы были очень возбуждены. Санитарки забирали их небольшими группами, человек по восемь, и вели в огромную ванную, в которой, помимо раковин находились души, привинченные к стене. Бабы выходили розовые и довольные. На этаже непривычно шумно, ведь сегодня банный день!

Я стою у стены на полусогнутых, меня подкидывает из стороны в сторону, как при сильной качке. В «баню» меня не позвали. Не положено, ведь я тут меньше недели. Я смотрю в дальний конец коридора, туда, где находится дверь душевой. Вдруг эта дверь с грохотом распахивается, и оттуда выбегают бабы с истошными криками. Кто-то орёт «Мужики!», кто-то визжит «Спасите!», а кто-то просто голосит во всё горло. Мыльные, абсолютно голые бабы скользят по коридору, падают, наступают друг на друга, их безумные глаза блестят. Они похожи на стадо перепуганных буйволов, за которым гонится целый прайд львов. Но гнался не прайд. Трое санитарок в абсолютно мокрых халатах бежали за бабьим стадом, а из противоположного конца коридора на подмогу уже спешили двое оркоподобных здоровяков, которые перекрыли вход в палаты. «Это была славная охота!», - пронеслось у меня в голове, после чего одна из пробегавших мимо баб задевает меня локтем, я теряю равновесие, поскальзываюсь на мыльной пене и падаю, со всей силы ударяясь затылком об пол. Я слышу, что в отделение прибывает подкрепление, слышу, как ловят взбесившихся баб, как кладут их на «вязки». Наверное, им сделали уколы, потому что крики постепенно затихают. Ко мне кто-то подходит, но я не понимаю, кто именно, ведь картинки перед глазами нет, а только какие-то непонятные цветные пятна. Меня поднимают крепкие мужские руки. Неужели и меня тоже «распластают» за компанию? Но санитар довольно дружелюбно спрашивает:

- Больно?

- Не очень, - отвечаю, - просто не вижу ни фига!

По голосу понимаю, что это Толик. Стоило расшибить себе башку, чтобы услышать хоть одно доброе слово в свой адрес. Как я благодарна ему за это «больно»! Я готова падать так по три раза на дню, только чтобы кто-то подошёл и спросил «Больно?». Слёзы текут из моих ничего не различающих глаз.

Толик занёс меня в кабинет врача и усадил на кушетку. Я чувствую, как сухие шершавые пальцы касаются моей левой руки. Это доктор меряет мне давление. Оно оказывается очень низким, и мне делают внутривенную инъекцию. Картинка постепенно начинает проясняться. Мне показалось, как будто кто-то вынул огромные ватные тампоны из моих ушей. Звук стал настолько громким, что я даже испугалась. Шуршание бумаг, которые перебирал доктор, резало слух. Он поднял на меня глаза и начал разговор.

- Ничего страшного. Это всего лишь побочное действие лекарств. Сейчас тебе лучше?

- Да, - говорю, - спасибо.

Интересно, почему вдруг ко мне поменялось отношение?

Он продолжил.

- Сегодня приезжал твой отец. Такого уважаемого человека подводишь. Нехорошо.

Ах вот оно в чём дело! Папа приезжал! Папа! Значит он обо мне не забыл! И слёзы потекли ручьём. Я рыдала, плечи ходили ходуном, а грудную клетку раздирало изнутри от переизбытка воздуха, который я заглатывала при всхлипываниях.

Врач не тревожил меня, а дал прореветься. Потом спокойно, как ни в чём не бывало, продолжил свою мысль.

- Выписать мы тебя, конечно, не можем. Тебя направили из больницы по официальному запросу, за этим следует обязательная постановка на учёт. Вот так, шуточки шутить… Дошутилась… На. Отец передал.

Он сунул мне пакет, в котором лежали какие-то печенья и конфеты. А я была так счастлива, ведь уже не чувствовала себя всеми покинутой и одинокой. Я точно знала, что родители меня всё-таки любят. Стоило сюда попасть, чтобы в этом убедиться.

Папа приезжал! Он точно что-нибудь придумает. Он всегда знает, что делать… С этими мыслями я покрепче обняла медвежонка, подаренного мне папой незадолго до операции, и провалилась в сон. Снилась мне бабка, гоняющаяся за медведем, снился львиный прайд, атакующий в бане голых баб, снился Толик, который был главным Орком на службе у Саурона, снился Мордор и Всевидящее Око, оказавшееся вставным глазом главврача. Но сны эти были уже не пугающими, а даже забавными. Ведь сегодня приезжал папа!

 

Со следующего дня меня перевели на таблетки, отменив ненавистные уколы. Сознание немного прояснилось, и я пошла на разведку. Оказалось, что в нашем отделении был холл, а в холле был телевизор. Правда он находился на полке, почти под потолком, чтобы во время неуправляемых припадков психи не разбили экран и не покалечили друг друга. Но его почти никогда не включали, ведь психиатрическая лечебница была переполнена, и маленький холл не вмещал всех желающих потаращиться в ящик. Причиной столь бурного наплыва пациентов явился апокалиптический бред, обострившийся у многих шизофреников на пороге тысячелетий. А год был 2001-й. Да... как выяснилось, загреметь в психушку легче лёгкого. Вот выписаться… но я пока не знала, как это – выписаться из психушки.

Делать было абсолютно нечего, и я начала знакомиться с психами. Моё внимание привлекла девушка лет 25-ти. Она показалась мне более одинокой и несчастной, чем другие. Тело её было перекрючено, как при ДЦП, при ходьбе колени касались друг друга, а ноги как-то безвольно волочились позади её накренённого вперёд туловища. Речь её была тягучей и невнятной, как будто она одновременно жевала сотню жвачек, при этом пытаясь произносить слова. Но взгляд! Взгляд её был довольно ясным, и в глазах читалась затаённая боль. На контакт она шла неохотно. Может потому, что ей было тяжело говорить, а может она не хотела делиться своей болью или считала меня слишком мелкой и неразумной для беседы. Однако я подкупила её своим искренним к ней интересом. Сперва мы молча сидели в тесном холле, потом она согласилась выслушать мою историю. Я рассказала ей про свои проблемы с психоактивными веществами, про реабилитационный центр и то, что он мне не помог, про неудачную инъекцию и утрату «центряка» на правой руке, про попытку суицида и бабку, укравшую медведя. Она слушала внимательно, не вставив ни единого слова.

Приближалось время приёма вечерних лекарств. После этого психам запрещено выходить из палат. Я стала прощаться, и вдруг вспомнила про тапки!

- Зачем? – спрашиваю, - зачем вы кладёте тапки под подушку?

Она попыталась улыбнуться, но вместо этого её лицо передёрнуло судорогой.

- Иа ньэ кла-а-ду, - невнятно ответила она.

Она не кладёт тапки! Так почему тогда она тут? В этом есть какая-то загадка…

Я засыпала с мыслью о том, что когда-то эта девушка была очень красивой. По крайней мере мне так показалось. Как она очутилась в этом чудовищном месте? Почему её никто не забирает? Я обязательно это узнаю. Завтра. И мы с медведем погрузились в глубокий сон.

На следующий день девушка сказала, что её зовут Вероника. А вот то, что она поведала потом, повергло меня в настоящий шок. Оказалось, что в свои 18 лет она заняла 1-е место на конкурсе красоты в одном из Российских регионов. Всё как положено: корона, признание, контракты и поклонники! Её приметил один видный криминальный авторитет из Москвы, забрал с собой в столицу. У неё было всё, кроме штампа из ЗАГСа. Не принято в воровском мире вступать в официальный брак. Но Веронику это совсем не тревожило. Она искренне любила своего благодетеля. Спустя некоторое время она узнала, что любимый употребляет героин, и в тайне от него стала таскать «отраву». Оправдывала она такое поведение тем, что многочисленные походы по ресторанам и передвижение исключительно на авто плохо влияют на фигуру, а ей так хотелось оставаться вечно прекрасной и желанной. И всё ради него! Когда же он узнал, было слишком поздно – доза была большой, кумары слишком сильными. Он уступил Веронике. Пусть это будет её эликсиром стройности!

Потом было громкое уголовное дело, суд и статья за бандитизм. Ему дали 20 лет особого режима, а её уютный мирок рухнул в одночасье. Закрыли и всех его «близких», так что помощи просить было не у кого. Веронику кумарило. Сперва ушли все сбережения, затем машина, украшения, дорогая техника…

Барыги быстро прознали, что провинциальная красотка осталась без защиты. Так она оказалась на панели. Как-то раз сутенёр продал её компании бандюков, которые, напившись, захотели группового секса. Она сопротивлялась. Ей изуродовали и тело, и лицо. Вероника потеряла «товарный вид» и стала не выгодна прежнему хозяину. Её продавали с точки на точку, денег было в обрез, и на героин уже не хватало. Она пересела на мульку – самый низкосортный психостимулятор, который имеет кучу побочных эффектов, ведь он содержит марганцовку, разрушающую мозг. Вот так королева красоты осталась никому не нужной калекой. Она пыталась покончить с собой, но сердобольная старушка, у которой Вероника снимала койку, вызвала скорую. Девушку откачали и поместили в психушку. Отец давно умер, мать запила после его смерти, да и не знала, где её дочь. И вот уже полтора года моя новая знакомая живёт в этом вонючем крохотном отделении психиатрички на Каширке, спит на проссаном матрасе и ест блевотные харчи, даже от вида которых меня бросает в дрожь.

Я сидела не в силах пошевелиться. Во рту пересохло, мерзкий комок стоял в горле. Вот так судьба! И никакой надежды, что что-то поменяется. Никакого просвета. Единственная радость – это крошечная книжная полка, висевшая в углу тесного холла. И ожидание, что у кого-то из вновь прибывших психов окажется с собой книга. Но нет! Психи поступают сюда в периоды обострения заболеваний, и книг в таком состоянии не читают…

Как же мне её было жалко! Я бы непременно забрала её с собой, и заботилась о ней. Но мама будет против, да никто и не отпустит Веронику. Она понимала, что ей суждено прожить тут остаток дней, и лишь изредка мечтала о том, что когда-то её любимый освободится и непременно её найдёт. В такие дни она становилась особо тревожной, много плакала и требовала у санитаров разрешения отправить письмо в колонию, чтобы он знал, куда за ней приезжать. Тогда ей кололи двойную дозу аминазина, она отключалась и забывала, что ей надо что-то писать.

Так и сейчас, она заплакала и, совершенно забыв обо мне, поковыляла к дежурной сестре. Сестра вызвала санитаров, и Веронику увели…

Прошло всего-то 5 дней с момента моего «заключения», но мне они показались вечностью. Веронику перевели в палату для особо тяжёлых пациентов, и в холле она больше не появлялась. Врач со мной не беседовал, но на ежедневных обходах ставил галочку о моём удовлетворительном состоянии. Я жила одной лишь надеждой на то, что папе удастся вызволить меня отсюда.

Бабка больше не пыталась украсть моего медведя, и вообще вела себя очень уважительно по отношению ко мне. Я пробовала записывать свои мысли, но они, словно ртуть, разлетались от меня в разные стороны, моментально растекались и видоизменялись. Я не успевала зафиксировать, о чём я думаю, прежде, чем мысль исчезала окончательно. Да и из-за таблеток сложно было удержать ручку в руках.

Приближалось время обеда, как вдруг меня позвали.

- К тебе пришли, - сухо сказала медсестра.

Может меня поведут на ЭКГ? А может наконец-то пришёл хирург? Я не спеша всунула ноги в тапки, и пошла в другой конец коридора, туда, где меня должны были ожидать. Зрение было расфокусировано, но каким-то 6-м чувством я почувствовала, что это не врач. Это… Это папа приехал!

Когда он зашёл в отделение, его взгляду открылась удручающая картина. В переполненном коридоре толпились бабы, желавшие посмотреть на незнакомого человека. Для них это большая редкость – увидеть постороннего. Сюда мало кого и мало к кому пускают, да и большинство психов давно вычеркнуты из жизни людьми, некогда с ними знакомыми, а зачастую и самыми близкими. Санитарки разгоняли встревоженных пациенток, те делали вид, что уходят, но потом вновь высовывались из своих палат. Когда мед персонал ослабил бдительность, бабы начали подступать ближе. Одни тянули к папе свои дрожащие руки, другие просто ходили кругами, что-то бормоча. Молодая женщина бросилась перед ним на колени и протянула какую-то бумажку. Глаза её бегали, она тревожно оглядывалась, как будто совершала какое-то преступление.

- Я умоляю вас, позвоните! Прошу! Я нормальная, меня держат тут насильно! Не отпускают! Я прошу! – она шептала одни и те же фразы, цепляясь за край папиного пиджака.

Другие бабы, услышав, что она разговаривает с незнакомцем, тоже осмелели, они повторяли, что находятся тут по ошибке, что их не отпускают; кто-то утверждал, что это заговор. Тихий шёпот перерос в жужжание пчелиного улья, а потом и вовсе превратился в крик. Но санитары уже крутили разбушевавшихся баб, а медсёстры готовили свои седативные «чудо-инъекции».

Папе вспомнился миф про Геракла, поплыли картинки из некогда увиденного им фильма. Ему представлялся мрачный Харон, переправляющий тени умерших по реке Ахеронта в царство Аида, представлялся и сам Геракл, к которому мёртвые протягивали свои руки с мольбами забрать их отсюда. Виски сдавило, галстук стал слишком сильно давить на шею, а воздуха катастрофически не хватало. Он понял, что ему необходимо присесть.

Я, задыхаясь, бежала по длинному коридору!

- Папа! Папочка! – слёзы текли из моих глаз.

Я бросилась ему на шею. Но у нас в семье не принято слишком бурно выражать эмоции, поэтому я быстро взяла себя в руки, и села на соседний стул. Да и под действием лекарств даже самые сильные и искренние чувства ослабевают и притупляются. Мне столько всего хотелось сказать пока я бежала, и вдруг все мысли исчезли. Примерно минуту мы сидели молча. Я точно не помню, что он мне говорил, но помню, что не ругался, не упрекал, а выдавил что-то вроде:

- Да, ну и дела. Ну ты даёшь.

Может быть он тоже не мог подобрать подходящих слов. А может был слишком шокирован атакой буйных баб, тянувших к нему руки. От всего происходящего он находился в крайне подавленном состоянии. И вместо искренней беседы двух близких людей, получился какой-то бессвязный формальный разговор.

Мы обсуждали мою дальнейшую жизнь и условия, при которых я могла бы покинуть сие место. Папа сказал, что о моём возвращении домой не может быть и речи, ибо я снова подсяду на наркоту. Сказал, что чуда больше не будет, и в следующий раз мне точно ампутируют руку. Мы говорили об упущенных возможностях, о том, что мне всё-таки надо отучиться в институте и много ещё о чём. Но в моей голове крутилось лишь то, что я не смогу попасть домой. Всё остальное было не важно.

В итоге папа заявил, что подыскал мне на Пироговке клинику нервных болезней имени Корсакова, что там совершенно другие условия, а при хорошем поведении на выходные отпускают домой. Мне не оставалось ничего, кроме как согласиться, ведь места, худшего, чем это, представить было сложно.

Папа дал мне пакетик с разными вкусностями, и я прямо там начала его разворачивать. Я не обращала внимания на девушку, бродившую рядом. Но когда я зашуршала целлофаном, она прямой наводкой направилась ко мне, схватила за край халата и начала повторять, как заведённая:

- Я хочу есть! Дай покушать!.. Я хочу есть! Дай покушать!..

Глаза её были пусты и бессмысленны, и только изредка в них вспыхивал огонёк, подобный тому, который вспыхивает в глазах голодного зверя, завидевшего добычу. Я поняла, что она не отступится, и дала ей шоколадную конфету. Она быстро её заглотила, и снова вцепилась мне в рукав.

- Дай покушать! Дай покушать!

Но я уже не отождествляла себя с этими несчастными психами, которым приходится коротать тут свои годы. Я почуяла, что час выписки близок, и во мне вдруг проснулась непонятная жестокость. Я была зла, что не попаду домой, и решила отыграться на этой несчастной. Я со всей силы оттолкнула её.

- Пошла вон, больная дура! Чтоб я тебя тут больше не видела!

Несчастный и запуганный зверёныш во мне спрятался, а стала просыпаться прожжённая девица, которая уже строила планы, как бы обмануть родителей, и снова свалить из дома. Я забыла про то, что собиралась сказать маме, забыла, что обещала Богу исправиться. В кровь вплеснулась такая доза адреналина, что она даже перебила действие лекарств. Мне хотелось вскочить и разнести эту психушку к чёртовой матери. Но моя внутренняя девица хитра, она знает, что ещё не время. Я успокаиваю бурю внутри себя, и перед папой не подаю даже виду, что в моей голове зреет коварный план!

Отпускают на выходные! Этого-то мне и надо!

 

Дыхание смерти

Я лежала на прожжённом, продавленном диване и смотрела в одну точку – туда, где ещё недавно стоял огромный телевизор и мощная аудиосистема. Не то чтобы я хотела любоваться пустым углом. Нет, просто поворот головы и любое другое движение причиняли мне невыносимую боль. Зарождаясь в мозгу, она молниеносно разливалась по всему телу, прожигала вены, артерии и даже малюсенькие капилляры. Эта боль была, как множество тупых игл, одновременно прошивающих все ткани моего организма.

Я умирала. У любого, кто увидел бы меня в тот момент, это не вызвало бы ни малейшего сомнения. Но рядом не было никого, и вряд ли кто-то собирался зайти. Я – отработанный материал. Продавать в моей квартире больше нечего. Пусто. Нет ни телефонов, ни внушительного количества золотых украшений, которым позавидовали бы даже цыгане, нет шубы, обуви, кожаных курток… Продан даже сейф, ибо там больше нечего хранить.

Я умирала. Но рядом не было никого, кто мог бы мне сказать об этом. Я понимала, что со мной что-то не так, ведь я не могла двигаться, но не отдавала себе отчёта, что это конец. Я чувствовала нереальный жар, исходящий от моего тела, зрение было расфокусировано, я периодически проваливалась в бессознательное состояние, потом, будто выныривая из-под воды, жадно хватала воздух, и снова отключалась.

По стене плыли картинки. Вот плывёт мой первый укол. Почему же тогда не было страха? Вот мой муж, наш медовый месяц в Сочи. Было здорово. Как он там, на зоне?

в кругу сидят люди. Как по команде, они повторяют похожие фразы. «Привет, меня зовут Дима, и я наркоман», «Привет, меня зовут Вова, я алкоголик», «Привет, я Даша, наркоманка». Это ж я! Что я там делаю среди них? Тут меня осеняет, что это «Медицина 2000» - моя первая реабилитация. Потом картинка уплывает, и вот я уже стою на подоконнике в курилке и читаю стихи. Старые торчки, да и сотрудники центра умиляются: «Во даёт, малолетка!».

Я радуюсь всеобщему вниманию, и с ещё большим жаром чеканю слова:

«Все мои мысли только о нём,

Занимают мой ум и ночью, и днём,

Он в моих мыслях навеки един,

И имя ему лишь одно – героин!

Его по-другому никак не назвать,

А может, стоит опять его взять?

Может опять в поднебесье мне взмыть

И о проблемах на время забыть?

Пойду, и опять его в вену вколю,

Ведь я до безумия это люблю.

Я это не делала очень давно,

Вот только раскрою это окно.

Я полечу, в никуда я пойду,

Но героин я повсюду найду.

Это мой враг, но и он же мой друг,

Чуть-чуть постою, осмотрюсь я вокруг.

Больница здесь, а город вон там,

Я за герыч любые деньги отдам,

Всю жизнь я об этом буду жалеть,

Но осталось немного ложку нагреть.

И я делаю то, что до боли люблю,

Героин я снова в ложке варю.

Вот полился по вене жёлтый раствор,

И со мной бесполезно вести разговор.

Все вокруг меня будут судить и ругать,

Но мне уже глубоко наплевать!

Вот мне 25, ни семьи, ни детей,

И мозг мой свободен от разных идей.

Надо герыч мутить, куда-то идти,

Чтобы себя от кумаров спасти.

Проблем до хрена, и не хочется жить,

Так больше нельзя по течению плыть.

Есть способ один, как уйти от проблем,

И я расскажу сейчас его всем:

Надо гера побольше по вене пустить,

Чтоб о проблемах навеки забыть!»

Кто-то хлопает, кто-то свистит. Эти звуки выдёргивают меня из картинки. Она уплывает, и снова передо мной лишь голая стена.

Что за чёрт! Мне сейчас 25! У меня отобрали родительские права, муж сидит. Именно так, ни семьи, ни детей! Неужели я тогда уже знала? Но как? Зачем, зачем я написала такой сценарий своей жизни? Почему не хорошую работу и крепкую семью? Но с той шестнадцатилетней девчонкой говорить бесполезно. Она неловко улыбается и пожимает плечами.

Слёз нет. Слёзы остались в прошлом. Очень хочется пить, но дойти до кухни я не смогу. Наверное, сегодня я умру…

Я не знала, сколько было времени, когда я погрузилась в полусознательное состояние, не знала и который сейчас час. Мобильного телефона у меня не было, так что позвать на помощь я не могла. Я с трудом окинула комнату взглядом. Обои и потолок были жёлто-оранжевыми; вырваные кусками паркетные доски оставляли на полу уродливые шрамы, в которые забивался мусор. Мусор был везде, на кухне, в коридоре и в обеих комнатах. Пищевые остатки гнили, источая омерзительный зловонный запах, а вперемешку с ними по квартире были разбросаны шмотки от Gucci, Calvin Klein, Dscuared… Теперь всё это превратилось в одну большую помойку, над которой роились мелкие мушки.

Ох уж эти мушки! Мне всё время казалось, что они откладывают яйца в мои изуродованные, продырявленные ноги. Эта мысль сводила меня с ума, я представляла, как яйца вылупляются в моей плоти, я реально видела их малюсенькие треугольные тела у себя под кожей. Иногда я хватала щипчики для ногтей, пытаясь выковырять из себя непрошенных гостей, тем самым оставляя на теле всё больше и больше кратеров, извергающих кровавую лаву. Но сейчас даже мушки меня не особо волновали. Только одна, которая постоянно садилась мне на лицо.

Кажется, был апрель…

Вдруг я услышала, что кто-то пытается открыть ключом дверь. Зачем? Ведь она давно уже не заперта. В этой квартире ничто не представляет ценности, включая меня. Ключ ещё пару раз провернулся в железной двери, и она с грохотом открылась. Я услышала осторожные шаги и чьё-то взволнованное дыхание.

- Есть кто дома? Даша, ты тут?

Господи, это же мама! Она никогда не заходила в мою прокуренную берлогу. Как? Как она почувствовала? Как поняла, что сейчас это вопрос жизни и смерти? Мамочка!

Я хотела ответить сильным и уверенным голосом, но из моей груди вырвался непонятный, пугающий хрип.

Я боялась осуждения, боялась, что она увидит, во что я превратила квартиру. Мне было очень страшно, но страшнее могло быть, если бы она не пришла. Я не помню, о чём мы говорили, говорили ли вообще или она поняла всё без слов. Помню только, что движения её были резкими и решительными.

Я бы не назвала маму уверенным человеком, готовым молниеносно принимать решения, но тогда она будто бы знала, что делать. Мама решила, что оставлять в этой дыре меня нельзя, а надо срочно транспортировать к бабушке в соседний подъезд, и уже там что-то предпринимать. Казалось бы, что может быть проще - переместиться из одного подъезда в другой…

Мама попыталась меня поднять. Я привстала, крепко держа её за руку, и навалилась на неё всем весом своего истощённого тела. Но ноги меня не слушались. Ноги предали меня (как и я давно уже предала их), и я бессильно рухнула обратно на засаленный диван. Это конец. Мне никогда не выбраться отсюда, не подняться с проклятого дна своей жизни. Адская боль пронизывала всё моё тело. Было такое ощущение, будто тысячи игл прокалывают мои лёгкие и пришпиливают их к грудному отделу позвоночника. Ещё попытка. Тщетно…

- Дашенька, может скорую? Давай скорую, девочка моя. Ну что же ты? Как же так?

Было видно, что мама держится из последних сил. Но она старалась выглядеть спокойной, насколько это представлялось возможным.

- Мам, не надо! Я сама. Как-нибудь. Только не скорую. Не надо! Мам, дай стул! Я на него опираться буду. Точно! Мам, не надо скорую!

В горле было сухо, как в пустыне в горячий солнечный день. Слова царапали глотку. Даже воздух раздирал мне воспалённую гортань.

Мама принесла с кухни стул, надела на меня кроссовки и куртку, которая показалась мне тяжёлой, как пудовая гиря, я сделала рывок и поднялась с дивана, держась за металлическую спинку. Мама двигала стул, а я делала крошечные шажки в направлении заветного выхода. Так мы миновали прихожую и очутились на лестничной клетке. У лифтов силы стали меня покидать, а впереди ещё лестница… 8 ступеней вниз…

Я сидела на стуле, мама стояла рядом. Мы молча переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «И что дальше?»

А дальше я соскользнула со стула, встала на четвереньки и поползла на коленях по грязным и влажным ступенькам. Мне было плевать на грязь, плевать, что кто-то увидит. Мне не было стыдно, а только страшно, что я не доползу, и мама всё-таки вызовет скорую.

Внизу меня ждал заветный стул, но сил подняться и сесть на него не осталось. Я растянулась на полу, облокотившись локтями на сидение. Кто-то зашёл в подъезд, кто-то вызвал лифт, кто-то вышел. Всё, как в тумане. В глазах стало темно. Нет! Только не сейчас! Только не здесь!

- Дашуля! Дашенька!

Снова я вынырнула из-под толщи воды, снова где-то вдалеке забрезжил свет.

- Мам, я в порядке! Пойдём!

Пойдём – это громко сказано. Мы с мамой и стулом преодолели две железные двери и оказались на улице. Яркий свет ослепил меня, резанув по глазам. Я стояла на коленях на асфальте. Я на коленях! Я сломалась… А ведь совсем недавно ко мне со всей Москвы съезжались торчки, несли последние деньги, телефоны и золото, несли куртки и шубы, технику и даже посуду. А теперь на коленях! И мама смотрит на этот позор!

- Давай потихонечку. Вот так, - дрожащим голосом повторяла мама, медленно передвигая стул, за который я цеплялась, как за спасательный круг.

Люди шли домой, люди выходили из подъездов, люди куда-то спешили… или не спешили… Почему во дворе так много людей? Зачем они смотрят на меня?! Хочу, чтобы все исчезли. Оставьте, оставьте меня одну!

Добраться до бабушкиной квартиры для меня было подобно подъёму на Эверест. Я почти не помню, как ползла по улице, как забиралась на четвереньках по лестнице, как сидела на вонючем полу в лифте. Как сквозь разбитое стекло, я смотрела на оторопевшее бабушкино лицо. Она что-то говорила, но я её уже не слышала. Я провалилась в забытьё.

Когда я открыла глаза, надо мной стоял папа и врач. Они тихо, но взволнованно о чём-то говорили. Врач мерил мне температуру, рассматривал мои раны, задавал какие-то вопросы. Меня кумарило, и сейчас я была готова ехать в детокс, чтоб меня наконец прокапали и избавили от непрерывной боли. Но врач меня не брал. Он скорбно покачал головой и сказал отцу, что у меня скорее всего заражение крови и какие-то проблемы с сердцем, и что медлить нельзя ни минуты, так как время моё на исходе. Таких, как я, в критическом состоянии, могли спасти только в Боткинской больнице. Я не знаю, о чём шла речь дальше. Я отключилась.

Очнулась я от того, что двое санитаров аккуратно укладывали меня на носилки. В скорой я последний раз вздохнула самостоятельно…

Говорят, что в реанимации я провела 10 дней, что врачи доблестно сражались за мою жизнь. Зачем они боролись за это никчёмное существование? Для чего всё это?

Открываю глаза. Яркий свет лепит мне прямо в лицо. Вокруг обшарпанные стены и окно без занавесок. Пошевелиться я всё так же не могу, но понимаю, что из меня торчит множество катетеров разного назначения. Жёсткая койка впивается мне в спину, а я – груда костей, обтянутых кожей, валявшаяся на продавленном матрасе, прикрывающем перекошенную железную сетку. На потолке чёрная плесень, на стенах осыпалась штукатурка. Зрение немного прояснилось. Понимаю, что я в палате. Кто-то стонет у соседней стены. Приглядываюсь, а там пожилая женщина… без ноги… Она вскрикивает и кого-то зовёт. Но никто не идёт.

Я попыталась облизнуть губы. Они оказались грубыми и бугристыми, как перепаханная трактором целина. Слюны во рту не было, очень хотелось пить, курить, да и просто встать с этой ужасной койки. Почему тело меня не слушается?!

Женщина не умолкала. На её крик пришла санитарка в перепачканном халате. Что-то дожевав, она вытерла рот рукой и грубо гаркнула на мою соседку.

-Ну что опять-то? А?!

-Наденька, памперс! Поменяйте мне памперс! Мне очень щиплет! Мне бы…

Но Наденька не собиралась ничего менять, обрубив несчастную на полуслове.

-Потерпишь! У тебя тут прислуги нет!

Я издала какой-то звериный хрип, мало похожий на слова, хотя в голове уже простроила целую речь. Сознание моё было ясным, а мозг прекрасно обрабатывал информацию, подавая сигналы о том, что происходит вокруг. Но до конечностей сигналы не доходили, равно как и до речевого аппарата.

-Опа! Кто очнулся! Что ж ты не сдохла, гнида? И как таких земля носит! Ты не человек. Животное! Все вы наркоши такие!

Да ладно! За что она так? Что я ей сделала? Если бы я могла встать или хотя бы ответить, то она пожалела о том, что говорит. Вот гадина! За что?

Но вместо слов из груди снова вырвался лишь жалобный стон.

А она не унималась.

-Зачем вас, тварей, спасать? Всё равно сдохнете! Обхаживай вас ещё! Твари!

-Наденька! Богом молю, памперс! Поменяйте! Болит всё! – уже в голос рыдала моя соседка.

-Заткнись, полоумная! Потерпишь! – кинула ей в ответ санитарка, выходя из палаты.

Женщина начала плакать в полный голос, и что-то бормотать сквозь слёзы.

Между всхлипываниям и рыданиям я разобрала, что она зовёт брата, что хочет умереть, но ей не дают этого сделать. Мне стало жутко, а по телу побежал озноб. Это кошмар! Куда я попала?

От ощущения собственного бессилия меня разбирала жуткая злость. Я решила во что бы то ни стало встать в этой ненавистной продавленной койки. Я собрала всю волю в кулак, приведя тело в готовность, как бегун перед стартом, и сделала рывок. Сесть полностью у меня не получилось, но я немного приподнялась, поставив на подушку согнутые локти. Ещё рывок, и вот я уже сижу, облокотившись на спинку железной кровати. Проделав ряд сложных манипуляций со своим телом, я умудрилась спустить на пол ноги. Вот он – миг победы! Я выпрямилась, привстала и… рухнула на пол, как мешок с картошкой. Я барахталась на полу, как лосось на мелководье, цеплялась за металлические части койки, но никак не могла принять вертикальное положение. От досады мне хотелось кричать и ругаться матом, но голос тоже не спешил ко мне возвращаться, да и моя соседка задремала, что-то бормоча сквозь беспокойный сон, а мне совсем не хотелось её будить.

Прошло минут пять, а мне показалось, что целая вечность. Я услышала грохот металлической каталки и дребезжанье железных кастрюль. В палату въехала тележка с едой. Следом появилась пожилая санитарка. Она была совсем не похожа на Надю. Лицо её было располагающим, а глаза добрыми и внимательными. Моя соседка тихо застонала.

-Валя, ну что там у тебя?

-Я опысалась, - смущённо пробормотала Валя и потупила взгляд.

-Ну потерпи, моя хорошая, - тихо отозвалась санитарка.

Тут она заметила меня и громко охнула.

-Батюшки, это ещё что! – и поспешила мне на подмогу.

Она аккуратно приподняла меня с пола и водрузила на кровать.

Рождавшиеся в моей голове слова никак не желали выходить наружу, но мне так хотелось отблагодарить эту добрую женщину, что я всё таки просипела тихое «спасибо». Она улыбнулась мне в ответ и окинула меня ласковым, уставшим взглядом.

После моего неожиданного полёта силы окончательно меня покинули, и я даже не могла привстать, чтобы хоть немного поесть. Хотя я и не представляла, что смогу запихнуть в себя какую либо еду.

Я лежала молча и наблюдала за санитаркой, которая заботливо меняла Вале памперс. Валя была очень крупной, однако эта маленькая женщина так ловко приподнимала и переворачивала её, что я только диву давалась, откуда у неё столько сил. Потом она снова обратилась ко мне.

-Меня зовут Галина Сергеевна. Если что-то надо, зови. Может тебя покормить?

Я смущённо замотала головой. Тогда она села на обшарпанный деревянный стул, и стала кормить Валю. Она делала это очень аккуратно, как будто кормила собственного ребёнка.

Я заснула, так и не поев. А потом была капельница и вечерний обход. Доктор дал мне раствор для полоскания, после которого у меня немного прорезался голос. На обходе я узнала, что ещё пара часов промедления, и меня бы не спасли. У меня было заражение крови, да ещё с стрептококки «сожрали» мне сердечный клапан. Теперь там дырка, и если я продолжу жить, как раньше, то точно сдохну. Я внимательно слушала, бестолково моргая глазами. Мне не было страшно, и интересовал меня лишь один вопрос «когда меня выпишут». Когда я его задала, доктор усмехнулся.

-А ты уже вставала?

-Да. Правда упала. Но это же временно. Ну когда?

-У тебя эндокардит. Его ещё вылечить надо. А это не так-то просто, процесс долгий. Завтра к тебе приедут.

Я недовольно застонала и попросила придвинуть мне стул. Как только доктор ушёл, я начала тренироваться. Я встала, ноги дрожали, но мы со стулом доблестно доползли до конца палаты, распахнули прикрытую дверь и увидели, что за дверью маленький коридорчик и металлическая решётка!!! Что за ерунда? Я что ли в зоопарке?

Рядом находилась ещё одна дверь. Я сунула туда свой нос, и обнаружила, что там мужская палата, и там лежат три человека.

-Можно? – спросила я у мужика, сидевшего на дальней койке. Я бы спросила и у других, но они лежали, отвернувшись к стене.

-Заходь – буркнул мне смуглый мужик со сморщенной, как печёное яблоко, кожей.

Мы со стулом подобрались ближе и пристально посмотрели на мужика. Он так же пристально смотрел на нас.

-А где мы? Почему там решётка?

-В дурке. В Боткинской больнице.

Внутри меня всё перевернулось. Как в дурке? Почему?

Мужик явно не был готов к длительному разговору, и, ответив, уставился в окно. Я учуяла, что от него пахнет сигаретами и поняла, что безумно хочу курить.

-Можно сигаретку?

Он снова окинул взглядом меня, потом стул.

-Вернёшь. У меня мало.

Я выпросила у него ещё и зажигалку, и мы со стулом отправились в туалет. Я закурила, в глазах всё помутнело. Едкий дым ударил в голову, потом в нос, а к горлу подступила горькая тошнота.

Галина Сергеевна привезла ужин. Я расспросила её о том, где нахожусь. Оказалось, что это поднадзорная палата инфекционного отделения. Тут лежат психи, наркоманы и алкоголики, требующие особого присмотра. А ещё оказалось, что у меня есть пакет с вещами, а в пакете лежит целый блок сигарет! И после ужина мы со стулом снова совершили паломничество в уборную, так что вечер у меня был насыщенный.

Перед сном я выпросила у медсестры два феназепама. Засыпала я с мыслями о том, где бы мне взять мобильный телефон и скорее узнать, как обстоят дела на районе.

На следующий день приехала мама. Она долго сидела около кровати и смотрела на меня то ли с тоской, то ли с укоризной. Не помню, о чём мы говорили., но, наверное, я спросила, как там дети и бабушка с сестрой и непременно уточнила, когда же приедет папа.

Мама привезла мне всяких вкусностей, два новеньких комплекта нижнего белья, ночную рубашку, сигареты и портативный dvd плеер с пятью дисками. Моей радости не было предела, ведь теперь я могла не просто лежать и плевать в потолок, а плюя в потолок, ещё и фильмы смотреть! Но, как только мама уехала, я тут же провалилась в беспокойный полубред-полусон. Температура упрямо не хотела снижаться, и даже по утрам градусник не показывал меньше, чем 38,2.

В этот год май был экстремально жарким. Горячее солнце шпарило с самого утра прямо в окно, около которого стояла моя койка. Занавесок в палате предусмотрено не было. А зачем в отделении для полудурков занавески? Я понимала, что где-то за стенкой лежат люди в обычных палатах. Наверняка, у них там жалюзи, а, может, и телевизоры. Они разговаривают друг с другом, делятся воспоминаниями о жизни. Мужики, скорее всего, играют в карты и без умолку трещат о машинах и футболе, а мне было не с кем перекинуться даже словом. Валя только и делала, что стонала, к тому же, она страдала умственной отсталостью, так что беседа совсем не клеилась. Она ласково называла меня Дашенька, что-то спрашивала, но, не дослушав, повторяла свой стандартный монолог про то, что её все бросили, но есть брат, который непременно придёт её навестить. Я думала, что она выдумала брата, и его не существует, но не спорила с ней, а подбадривала, что он, наверное, занят, вот и не может приехать.

Ночью к нам в палату подселили старуху. Она оказалась злой и сварливой, и уже с самого утра нашла себе развлечение – затыкать стонущую Валю. Жизнь становилась невыносимой.

Приезжал папа, привозил продукты, дни шли и шли, а температура всё не спадала. Мне уже казалось, что я так и родилась с этой 38,2!

Как-то днём, когда было особенно жарко, и дверь в палату не стали закрывать, чтобы до нас доносилось хоть дуновение майского ветерка, я увидела, что в мужское отделение заходит довольно молодая и хорошо одетая женщина. Когда ко мне приезжали родители, они, конечно же, не дали мне позвонить Сидору. Сидор был моим единственным и, как ни странно, ещё живым другом. А ещё Сидор был весёлым психопатом-шизофреником с неадекватной самооценкой и вечной манией преследования. И вот теперь в моей голове созрел план, что я непременно должна попросить у этой женщины телефон и позвонить своему весёлому другу, чтобы он либо придумал, как мне отсюда свалить, либо привёз мне более привычное «лекарство», нежели то, которым меня пичкали в этой забытой Богом дыре.

Я снова вооружилась стулом, и мы с ним снова совершили отважное паломничество в мужскую палату. Там я увидела, кто лежал на койке. В прошлый раз этот человек, отвернувшийся к стене, был полностью накрыт одеялом, да и не до него мне тогда было. А теперь эта милая женщина аккуратно обрабатывала раны на его огромных опухших ногах. Это был её сын. Очень толстый парень лет 20-ти лежал на спине, и, пока она мазала его покрытые коркой ступни, он кривлялся и издавал неприятные нечленораздельные звуки. У него был синдром Дауна…

Помимо синдрома Дауна у него ещё был сахарный диабет и какая-то инфекция. Мне стало неловко просить о чём-то эту женщину. Но другого такого шанса позвонить могло было больше не представиться. И я попросила.

Сидор взял трубку, и по его голосу я сразу же поняла, что ему сейчас хорошо. Не то, что мне! Я не помню всего разговора, но точно помню, что сказала адрес, номер корпуса и примерное расположение окна (насколько я могла судить о нём, находясь внутри здания). Он обещал приехать и привезти мне «подарок», как только у него будет такая возможность.

Я стала ждать. Теперь я не отлипала от окна, а дни казались нестерпимо долгими. Я злилась, раздражалась на санитарок, дерзила, и даже обматерила Наденьку, которая, было, снова завела свою песню, что все наркоманы должны сдохнуть. Когда я чувствовала присутствие Сидора, пусть и незримое, море было по колено. Я знала, что мне будет, куда идти, знала, что там, куда я пойду, меня оденут и накормят, а ещё там обязательно будет «лекарство», наличие которого мотивировало меня на поход именно туда, а не куда-то ещё.

Снова приезжал папа и привозил мне продукты, новые фильмы и сигареты, снова шпарило майское солнце, снова градусник показывал 38,2, а Сидор всё не ехал. Может он приезжал? Может он не нашёл окно? Вдруг он приходил, а я тогда спала? Ну почему я так много сплю? И в этот момент я услышала под окном громкий свист. Это был он!

Как же я была рада его видеть! Или не его, а лишь то, что он мне принёс. Но я не заморачивалась такими мелочами. Я «подлечилась», и жизнь вновь предстала мне в таком привычном и радужном цвете! Мы долго разговаривали, держа друг друга за руки сквозь ржавые прутья больничной решётки. Заходила медсестра, он пригибался, а потом снова выплывал откуда-то из-под стены, и мы снова о чём-то разговаривали. А потом я собрала все деньги, которые папа оставлял мне для медсестёр и санитарок (чтобы они лучше ухаживали за мной и не хамили), отдала Сидору, и он быстро удалился, обещая приехать в ближайшие дни с новым «подарком».

В этот вечер я с удовольствием посмотрела всю трилогию «Властелин колец», выкурила почти целую пачку сигарет (причём до туалета я добиралась самостоятельно, забыв своего доброго компаньона стул возле койки), а градусник показал 37,4!

Сидор приезжал снова, а я снова врала папе, что мне надо платить медсёстрам, чтобы они вовремя промывали катетер, чтобы чаще меняли постель. Не помню, что ещё я говорила, но папа верил, ведь он и подумать не мог, что ко мне кто-то может приехать.

Через 10 дней я поняла, что меня опять кумарит… Теперь я не отлипала от окна, я бесилась, материлась, плакала от бессилия, что ни на что не могу повлиять. Жизнь снова превратилась в ад. А Сидор всё не ехал и не ехал, вот уже 3 дня.

Утро. Заходит доктор.

- Ты готова? – спрашивает.

- К чему готова?

В моей голове за секунду пронеслась сотня мыслей: к выписке домой, к походу на рентген, к сдаче анализов? Но последняя мысль оказалась самой жуткой, от неё меня, как током, ударило. А вдруг он знает, что Сидор приносил мне «подарочки», и теперь…

Но мои размышления перебил голос доктора.

- Мы с отцом поговорили, и приняли решение перевести тебя в двухместную палату.

Наверное, после этих слов я должна была обрадоваться, но первое, что пришло в голову, было «как меня найдёт Сидор?». Нет, меня не посетили мысли, что три последних дня у меня снова температура 38.5, не вспомнила я и слова доктора, говорившего, что инфекция всё ещё сидит на сердечном клапане, и наркотики меня убьют, не задумалась, что дальше кумарить будет только сильнее, и сейчас самое время остановиться. Нет! Я боялась лишь того, что Сидор меня не найдёт!

За почти четыре недели пребывания в больнице я порядочно обросла вещами, а поскольку санитаркам я денег не давала, то тащить всё пришлось самой. Как навьюченный верблюд, я тащилась по коридору, и в этот момент я вспомнила, что не попрощалась с Валей – своей соседкой по палате. И эта мысль на время перебила все остальные мысли, и даже состояние кумара на время отступило. Неделю назад к ней всё таки приехал брат, привёз какие-то мази от пролежней и 4 упаковки памперсов, побыл у неё чуть больше часа, и снова уехал. Брату самому оказалось лет под 70, одет он был очень скромно, скорее даже бедно. Вероятно, подобные передачи сестре серьёзно оскудняли его семейный бюджет. Я бросила свои вещи посередине коридора, вытащила из сумки яблоки и постное печенье, ведь это единственное, что можно было Вале, и побежала обратно. Бедная Валя, она осталась там совсем одна! Сварливая старуха была не в счёт, ведь она только сыпала проклятиями в адрес всех, пытавшихся с ней заговорить. Увидев меня, Валя заплакала. Я поставила пакет с гостинцами на тумбочку, стоявшую возле кровати.

- Валя, не плачьте! Всё будет хорошо! – это всё, что я смогла из себя выдавить, ведь я подслушала, что скоро её перевезут в какой-то приют для недееспособных стариков. Бедная Валя!

Наконец-то я добралась со всем своим скарбом до места назначения. Это была двухместная палата, со стенами, обшитыми белыми пластиковыми панелями, с приличными кроватями, удобными пружинными матрасами и стеклопакетами на окнах. За стеной находилась ещё одна палата – трёхместная, в маленьком предбаннике дверь в санузел, а в санузле – душ! Я и мечтать не могла о такой роскоши! В палате для лежачих душ предусмотрен не был, и голову я мыла, наклонившись над крошечной раковиной. На контрасте мне показалось, что я, как минимум, в трёхзвёздочном отеле. Солнце на улице шпарило ничуть не меньше, но окно моей палаты загораживало огромное раскидистое дерево, так что прямые лучи не попадали внутрь. И ещё! Прямо возле моей кровати была розетка, и теперь я могла смотреть фильмы в любое время, а не ждать, пока мой дивидишник подзарядится в противоположном углу комнаты. Это был настоящий рай.

В этот день я сделала две вещи: раздобыла в соседней палате телефон и позвонила Сидору, а потом, как довольная утка, наконец-то добравшаяся до пруда, плескалась под теплыми струями воды, брызгавшими во все стороны из поломанной душевой лейки.

В недавно отремонтированной чистой палате я лежала одна. Не стояла, не сидела, а именно лежала, бессмысленно глядя в потолок. Я вспоминала разговор с Сидором, в котором он эмоционально рассказывал о том, что его приняли менты и продержали в отделе несколько суток, о том, что нет ни денег, ни кайфа, но он может просто приехать и привезти мне фруктов. Но мне не нужны фрукты! У меня и так полная тумбочка припасов, которые не лезут в горло. Мне определённо не нужны фрукты…

Беспокойную и практически бессонную ночь я провела в полном одиночестве. Хоть я и выпросила у дежурной медсестры два феназепама, они как-то не особо повлияли на моё состояние. Восемь раз я ходила до туалета и обратно, пятнадцать раз курила, семь из которых в окно, несколько раз пересматривала уже затёртые до дыр диски с мультфильмами, и, наконец, под утро провалилась в неглубокий и беспокойный сон, который практически сразу прервала медсестра, принесшая мне утреннюю дозу, в виде пластикового стаканчика таблеток, и трёх ненавистных мной болючих уколов в пятую точку.

Днём приезжал папа. Он заглянул буквально на пятнадцать минут, а потом я снова осталась в полном одиночестве, но уже с новыми запасами продуктов и несколькими частями фильма «Сумерки». Время тянулось невыносимо долго и скучно: книги не читались, диски не смотрелись, не слушалась музыка, и не писались стихи. Я была подобна примитивной амёбе, отвечающей лишь элементарными свойствами раздражимости на стимулы, поступающие извне. И тут в окно постучали.

После посещения моего позднего гостя, мир снова преобразился. Я болтала без умолку, а когда он ушёл, смотрела фильмы до самого восхода. На следующий день ко мне подселили соседку, и теперь звонить Сидору стало намного проще. Он приезжал ещё несколько раз, и все разы не с пустыми руками.

Через неделю мою соседку перевели в другое отделение, а в смежную палату положили девушку с проблемами, очень похожими на мои. Мы опознали друг друга сразу. Просто переглянулись, и этого было уже достаточно. Её звали Ксюша. Вечером этого же дня мы с Ксюхой уселись на мою койку и болтали, как давние знакомые. Оказалось, что несколько месяцев назад у неё умер парень. Он лёг спать, а утром не проснулся. После вскрытия врачи сообщили, что у него оторвался тромб. Она говорила об этом не очень эмоционально, но несколько раз повторила, что колется только поэтому, а иначе давно бы бросила. В 12 часов медсестра пришла делать ночные уколы, наворчала на нас и разогнала по своим местам.

Сидор приезжал дважды, и тем, что он привозил, я делилась со своей новой приятельницей. А потом он снова пропал. И снова я металась, как загнанный зверь в клетке, и снова ломала голову, где бы достать «поправиться». И в этот момент взгляд упал на новенький дивиди плеер, подаренный мне мамой. Я ненавидела себя за это решение, винила, злилась, что я безвольная тряпка, но когда в окно постучали, я отдала его без колебаний, стараясь не задумываться, что же будет, когда родители узнают.

Заветный раствор был уже в руках, но найти на моём теле хоть одну вену под большую иглу пятикубового шприца не представлялось возможным. И в тот момент, когда Ксюша, как заправская медсестра, делала мне укол, зашёл врач. Да, тот самый врач, который спас мне жизнь, тот самый, который предупреждал, что наркотики меня убьют, тот самый, который каждый день разговаривал с моим отцом. Это конец! Теперь мне никогда не восстановить доверие!

Я плохо помню, что было потом. Вроде был скандал, и сбежался весь медперсонал. Старшая медсестра говорила, что Ксюха-то конченная, а у меня мог бы быть шанс. Мог бы быть… но теперь его нет. Ксюшу в срочном порядке перевели в другое место, а при сборах она прихватила мой mp3 плеер и дорогую ручку. Да уж, хороша подруга.

Всё произошло так молниеносно. У меня было доверие родителей, доверие врачей, а теперь ни того, ни другого. Папа знает, что я кололась, и завтра приедет на серьёзный разговор. Голова гудела, от нервного напряжения меня тошнило, тремор в руках и ногах не унимался вот уже в течении четырёх часов. Я бродила из одной опустевшей палаты в другую, потом села на Ксюхину кровать и в сердцах со всей силы ударила по металлической решётке, отделявшей меня от столь желанной свободы. Раздался глухой щелчок, и дуга амбарного замка перекосилась. Она была спилена! В горле моментально пересохло, сердце заколотилось со скоростью 150, а то и 200 ударов в минуту, твёрдый комок размером с грецкий орех перекрыл мне горло. Через несколько минут я уже бежала по территории Боткинской больницы мимо морга – в ту сторону, где по моим расчётам должен был находиться выход.

Я поймала первую попавшуюся машину. Мне было плевать, что у меня нет ни копейки денег, я знала, что что-нибудь навру, и таксист не захочет со мной разбираться.

Что я натворила? Что будет со мной дальше? В очередной раз я сожгла все мосты и ехала в ночь, в никуда, в полную неизвестность.

 

Это было в Польше

Я собиралась в дорогу… Шмотки, блокнотики, косметика… Мозг ещё не прояснился после лекарств, которыми меня пичкали в дурке, но делать нечего - время поджимает. Билеты уже куплены… Как же я не хочу никуда ехать! Но врачи сказали родителям, что есть всего два варианта, при которых, возможно, я прекращу употреблять наркотики. Первый – отправить меня на длительную реабилитацию подальше от дома. Второй – закалывать до такого состояния, в котором я физически не смогу никуда уйти. Вариант иметь дочку-овощ родителей как-то не очень прельщал, поэтому они выбрали первый.

Теперь я пакую чемоданы, ведь завтра еду в Польшу! Хочется отметить, что мне даже не дали увидеться с моим парнем, по которому я очень соскучилась за время пребывания в клинике нервных болезней. Ух как я зла на родителей! Почему они всё всегда решают за меня?

Но делать нечего! Билеты куплены, и ту-тууу… Поезд повезёт меня в город Лодзь.

- Третий по численности населения город Польши, расположенный в 120 километрах к юго-западу от Варшавы. Центр Лодзинского воеводства, - читает мне мама.

- Мам, мне реально по фиг! Я не хочу об этом говорить!

Я пытаюсь абстрагироваться, как будто бы ничего завтра не случится. Я упрямая, и, конечно, не скажу маме, что мне очень страшно. Я буду делать вид, что глубоко оскорблена тем, что мне не верят, будто я сама справлюсь со своей зависимостью. Да и какая к чёрту зависимость! Я всегда могу сказать себе стоп, просто не хочу!

Остались последние штрихи. Положить плюшевого мишку сегодня? А блокнот со стихами? Может что-нибудь туда написать, типа жизнь – боль, предки – сволочи… Но почему-то ничего не лезет в голову! Как страшно! И комок встаёт в горле, и в груди крутится барабан стиральной машины, как на отжиме в 1200 оборотов! Такое ощущение, что душа отделяется от тела. Я что-то делаю, но на автопилоте, и как будто смотрю на себя со стороны. Ужасное, отвратительное состояние! Ну почему это происходит именно со мной?!

На вокзале меня будет ждать какой-то Сергей. Несколько лет назад он сам проходил такую реабилитацию, и теперь работает в центре. Мама говорит, что и я смогу так же… А я не хочу! Я, может, Россию люблю!

В голове миллион вопросов. Хочется поскорее заснуть, но не спится! Какие там ребята? На каком языке я буду с ними говорить? Сколько я там пробуду? Всё это какой-то безумный бред!

Сцену прощания на вокзале я не помню. Помню только, что почувствовала себя чемоданом без ручки. Родители устали тащить меня на руках, и теперь сдают какому-то Сергею. Тащи, мол, Серёженька, наше сокровище! И Серёженька потащил…

И вот едем мы в купе поезда. Поезд, как поезд… купе, как купе… а на душе дерьмово, и тяжесть на сердце, но делиться ею со своим спутником я не хочу. Делаю вид, что я в полном порядке. Тапки, полотенце, зубная щётка – всё под рукой. Пытаюсь показаться уверенной в себе и очень ответственной. Я точно знаю, что надо зарекомендовать себя с хорошей стороны. Включаю все навыки «правильного пассажира» поезда дальнего следования, некогда полученные от бабушки. В моём арсенале есть даже тряпочка, которой можно стереть со стола…

Сергей начинает разговор первым, расспрашивает про мою жизнь: что я употребляла и как долго, где лечилась, хочу ли в реабилитацию. Хочу ли? В мыслях пронеслось, что он издевается.

- Да, - говорю, - надо лечиться.

Уж что-что, а врать и лицемерить я умею!

Сергей рассказывает про то, что место, куда я направляюсь, называется монар, про терапевтическую пользу этого места, что реабилитация обычно длится восемь-девять месяцев, но точно не больше года…

Что??? Восемь, девять, год? Как они посмели меня обмануть? Ведь мама обещала! Обещала, что два, максимум три месяца!

Волна жгучей ненависти всколыхнулась в моём теле, в голове стало нестерпимо горячо, мне показалось, что глаза мои наливаются кровью, словно у быка, оттеснённого матадором к заграждению арены, но готового нанести своему сопернику смертельный удар. Они пожалеют! Они все пожалеют об этом!

Вид собеседника стал неприятен мне до дрожи: лоснящиеся щёки с ещё юношеским розоватым румянцем, пухлые ножки, обтянутые джинсами, немного потёртыми на коленках, сальные чёрные волосы, как будто зализанные гелем, и красная майка, скрывающая под собой довольно тучный и неспортивный торс. Красная, как мулета (красный плащ, которым раззадоривают быка)! Но меня лучше не раззадоривать. В отличии от быка, я могу просчитать несколько ходов вперёд, и я непременно это сделаю, когда придёт время.

Ночь. На границе с Польшей у подвижного состава переставляют колёса. Я смотрю в окно. По обеим сторонам от вагонов стоят огромные домкраты, люди в спецовках снуют туда-сюда. Они отработают свою смену и поедут домой, а я продолжу свой путь в никуда с ненавистным отныне мне спутником…

Скрежещет металл, колёса с грохотом выкатываются из-под брюха поезда, вместо них закатываются другие. В Европе железнодорожная колея уже, чем в России, и внутри меня все чувства тоже сузились и превратились в одну лишь нетерпимость ко всему происходящему. Я сжалась, как пружина, затаилась, проглотив обиду. Но пружина непременно выстрелит!

Мы подошли к невзрачному серому забору, за которым находился небольшой палисадник и трёхэтажный блочный дом. Внутри было подозрительно тихо. Сергей объяснил, что у ребят учебный час. Мы поднялись на второй этаж – в комнату, где обычно отдыхают консультанты. Там нас встретил плотный мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами и густой, хорошо ухоженной, но тоже седой бородой. Он приветливо мне улыбнулся и представился:

- Пётр Адамьяк – руководитель этого центра.

Говорил он по-русски, но с весьма забавным акцентом.

Мне показалось, что этот Пётр довольно милый дядька. Жаль только, что мы встретились при таких обстоятельствах.

Пётр спросил меня, как я себя чувствую, спросил, как доехали, есть ли у меня братья или сёстры, где я училась, но ни слова про наркотики. На минуту мне показалось, что я приехала не в реабилитационный центр, а поступать в ВУЗ или просто на отдых. Но это ощущение прошло, как только седобородый мужчина сказал Сергею позвать старшего по дому, чтобы тот собирал общее собрание и показал комнату, где я буду жить.

Старшего по дому звали Матеуш. Это был парень лет девятнадцати, со светлой, почти прозрачной кожей, и абсолютно белыми волосами. Вид у него был высокомерный, нос курносый. Выражение «ходит, задравши нос» - это точно про него!

Потом Сергей позвал ещё двух ребят. Один, помладше, Антон, квадратный и угловатый, как тумбочка. А к тумбочке была привинчена голова с сальными тёмными волосами. Лицо же, наоборот, было круглым, как блюдо, и полностью покрытым огромными подростковыми прыщами. Антон тоже приехал сюда из России.

Второго звали Сергей. Ему было уже двадцать два, и реабилитацию в этом центре он проходил не впервые. Несколько раз он убегал, потом снова возвращался. В общей сложности он жил в Польше уже больше двух лет. Взгляд его был наглый и хитрый, глаза постоянно бегали, как будто он что-то скрывает, на лице язвительная ухмылка. Всё, как я люблю, поэтому Серёга мне сразу понравился.

Пётр объяснил, что эти двое будут помогать мне общаться с другими ребятами, пока я не выучу язык, что по любым вопросам я могу обращаться к Серёже, ибо он тут старожил, и всё прекрасно знает.

Я хвостиком пошла за Серёгой. Мы спустились на первый этаж, прошли через столовую, и очутились в небольшом зале. Пол был покрыт ковролином, и на нём лежали кучами наваленные подушки. На некоторых из них уже сидели ребята, с любопытством разглядывавшие вновь прибывшую русскую девочку.

Меня напрягали эти пытливые взгляды, мне казалось, что все меня обсуждают, что смеются надо мной. Я не понимала, о чём говорят окружающие. Было некоторое сходство в звучании русского и польского языков, я улавливала знакомые корни в словах, но общая картина всё же не вырисовывалась.

Меня посадили на самое видное место, Серёга расположился рядом. Я пыталась не подавать виду, но ноги мои тряслись, руки дрожали, а сердце безумно колотилось. Я представилась, все тоже называли свои имена, но я не запомнила никого, кроме очень красивого парня по имени Яцек и девушки Евы. Мне бросилась в глаза её татуировка в виде пантеры, шаловливо выглядывающая из джинсов.

Я рассказывала о себе, Серёга переводил, потом говорили ребята. Я ничего не понимала, но делала вид, что мне очень интересно, кивала головой и бестолково улыбалась. В конце собрания меня подвели к толстой девке по имени Агнешка, и сообщили, что первые две недели она будет сопровождать меня повсюду. Я не предала этому значения. Но когда мы поднялись наверх, и я решила сходить в туалет, Агнешка попёрлась за мной! Но это ещё не всё. Она проверила, спустила ли я после себя в туалете воду! Моему возмущению не было предела, но таковы тупые правила этого дома, и спорить было бесполезно…

 

О мой Бог! Куда я попала? Что это за секта? Балакают всякую ерунду на свойском польском, и чёрт ногу сломит разобрать хоть что-то из этой болтовни!

Агнешка повела меня в комнату для девочек. Когда мы зашли, я увидела двухэтажные шконки. Этого ещё не хватало. Либо тюрьма, либо пионерский лагерь – одно из двух. Конечно же, все нижние места были заняты, и мне пришлось обосноваться «на пальме».

Девчонки начали приближаться ко мне. На секунду мне показалось, что они похожи на зомби из ужастика, которые окружают свою жертву. Мне захотелось оттолкнуть их, но я вовремя взяла себя в руки. Как-никак, нам ещё существовать вместе в этом тесном замкнутом пространстве.

- Jak się masz, Daria? (Как дела?) – спросила меня девочка с пантерой на спине, - Nazywam się Eva (Меня зовут Ева)

Ничего не поняв, я в очередной раз глупо улыбнулась и ответила:

- Ok!

- To dobrze, - говорит.

Внутри что-то кольнуло. Может потому, что в тоне её голоса слышалась какая-то неестественность, как будто она просто выпендривается, мол, она вежливая, а может потому, что я не курила с того момента, как мы с Сергеем переступили порог этого заведения.

Я окинула взглядом моих соседок.

- Где покурить-то можно?

Они недоумённо переглянулись.

- Курить, - говорю, - где тут у вас?

И жестами показала, будто я подношу ко рту сигарету.

- Nie można palić! Jest zabronione! (Нельзя курить! Запрещено!)

Не можна? Совсем что ль одурели? Я уже подыхаю без сигарет! Мне захотелось передушить этот глупый курятник! Не можна! Я почувствовала, что тошнота подступает к горлу, нецензурно ругнулась, и выскочила из комнаты. Быстрым и уверенным шагом я шла по направлению к консультантской, я была решительно настроена вытребовать право курить! Я ворвалась, даже не постучавшись.

- Что за фигня? Где можно покурить? Серёж, мы так не договаривались!

Волосы Серёжи лоснились под светом жёлтой электрической лампы, и оттого казались ещё более грязными. Когда я ворвалась, он листал какой-то журнал, но от моих криков и разъярённого вида его передёрнуло. Он попытался начать разговор спокойно.

- Это центр для несовершеннолетних. Законом запрещено курить, тут проверки, понимаешь, всякие надзорные органы…

- Да мне вообще параллельно, кто тут! Если бы я знала, я бы лучше в дурке осталась! Там хоть курить можно было! И что это за хрень: эта девка за мной на дальняк пошла, да потом ещё внутрь стала заглядывать! Что это за цирк!?

Он поморщил нос, пару раз хмыкнул, как старый дед, опустил и снова поднял глаза. Ему удалось натянуть на себя маску ответственного работника, и он продолжил.

- Правила есть правила, и их надо соблюдать! Вот сейчас ты уже нарушила штук пять. Во-первых, ты убежала от Агнешки, а первые две недели ты всегда должна находиться у неё в поле зрения; во-вторых, ты употребляла сленг, а за каждое нецензурное слово двадцать приседаний или отжиманий, а за мат вообще пятьдесят; в-третьих, ты ворвалась в комнату персонала без стука, в-четвёртых, уже объявили вечерний режим тишины, а ты орёшь на весь дом…

Но я его не дослушала. Громкий стон вырвался из моей груди, в глазах стало темно, голова закружилась, и я сползла по стенке на пол.

- Это не со мной! Это всё не со мной! Отпустите меня домой! Я не хочу тут…

Слёзы потекли в два ручья, я больше его не слышала. Я не слышала ничего, кроме громкого и всё сильнее нарастающего тиканья в ушах. Казалось, что я нахожусь в батискафе где-то глубоко под водой, а там на поверхности кричат какие-то непонятные люди. Лиц я их не различала, слов тоже… Я закрыла глаза и вырубилась…

Всё было, словно в тумане. Помню, как Сергей с ещё одним Сергеем подхватили меня под руки, помню, что девочки протирали мне влажным, холодным полотенцем лицо, помню, что меня взгромоздили на верхний этаж койки, словно пузатый саквояж на антресоли, помню, что больше ничего не помню…

Утром на весь дом загремела громкая ритмичная музыка. Меня подкинуло в кровати. В голове всё перепуталось. Мне показалось, что я в первом классе, и старенький трёхканальный радиоприёмник транслирует мне на ухо передачу Утренняя гимнастика. В эфире Всесоюзное радио: «Начинаем занятие гимнастикой. Первое упражнение – ходьба на месте!». Бабушка включала приёмник на полную громкость, с тех пор я ненавижу радио и гимнастику тоже. Какие ужасные воспоминания! Как же я не хочу в школу!

- Ба! Ну ещё немного! Сейчас я встану! – моя голова безвольно рухнула обратно на подушку, но кто-то уже настойчиво толкал меня в бок.

- Dzień dobry! Szybciej, szybciej! (Доброе утро! Скорее, скорее!) – щебетала толстозадая Агнешка.

Да чего ей от меня надо, вот привязалась! Но Агнешка не отступала, и, увидев, что я не реагирую, со всей силы дёрнула моё одеяло, и оно плавно спланировало на пол. Сообразив, что она не отстанет, я матюгнулась себе под нос, и стала слезать. Кто бы мог подумать, что у моего надсмотрщика 100% слух, да к тому же она хорошо разбирается в русском мате! Она погрозила мне пальцем и, радостно пританцовывая, сообщила.

- 50 przysiadów! (50 приседаний)

Вот сучка ушастая! Да с такими темпами я тут ноги накачаю, ведь мне совсем не хотелось менять свой лексикон!

Мы попёрлись в ванную. Я намазала пастой щётку, она засекла 2 минуты; я не намылила руки, она всучила мне мыло; я сходила в туалет, она заглянула внутрь. Злиться было бесполезно, и вся эта дурь стала меня забавлять. Надо будет не воспользоваться ёршиком, пусть полюбуется что ли!

Я никогда не была жестокой, не любила злорадствовать над другими, но на неё все мои качества не распространялись, ибо я отчётливо видела, что роль надсмотрщика доставляет ей истинное удовольствие. Ну посмотрим, кто кого!

На зарядку мы опоздали. В центре всё того же зала, покрытого ковролином, стояла Ева. Она делала наклоны вперёд, все повторяли, но парни не опускали свои глаза в пол, они жадно наблюдали за её пантерой. Было очевидно, что Ева это понимает, и старается прогнуться как можно сексуальнее и грациознее. «Тьфу ты, глупая шалава!» - пронеслось в моей голове.

- Raz, dwa, trzy, cztery. Raz, dwa, trzy, cztery. (Раз, два, три, четыре)

«Не! Ну это точно секта! Неужели ни у кого нет собственного мнения? Неужели все хотят делать эту тупую зарядку?» - так думала я, при этом выполняя вместе со всеми упражнение мельница. Внезапно мне резанул слух удар корабельной рынды, раздавшийся прямо у меня за спиной. На секунду мне показалось, что я оглохла. Этим звонком бледнокожий Матеуш возвестил, что зарядка окончена. Ребята кивнули друг другу в знак благодарности, и стали расходиться.

- Przez 15 minut będzie śniadanie, (через 15 минут будет завтрак) - довольным голосом сообщила мне Агнешка.

Ага! Щнядание! Я прямо-таки поняла, о чём это она, хотя… И тут я поймала себя на мысли, что с самого утра мы общаемся без переводчика, и общий смысл её фраз до меня доходит. Щнядание! Есть что ли будем?

На входе в столовую стоял дежурный и проверял чистоту рук! Мне сразу вспомнился фильм Приключения Шурика. «Руки! Мыли?». Хорошие воспоминания подняли мне настроение, да и сам факт того, что вот-вот будет завтрак, радовал невообразимо!

Я села за стол и потянула руку к мягкому, ароматному, с золотистой хрустящей корочкой, белому хлебу, но Агнешка резко меня одёрнула.

- Nie wolno. Czekaj smacznego! (Нельзя. Жди приятного аппетита!)

Да ё-моё! Жрать же охота! Но тут прозвучало заветное «смачнэго». За каждым столом, по обе стороны от него, на лавках сидели по шесть-восемь человек, а на столах стояли банки с джемом, коробочки с маргарином, пиалы с кукурузными хлопьями, кувшины с тёплым молоком и пластиковые стаканчики с зернёным творогом. Ребята мазали на хлеб тонкий слой маргарина, затем немного джема, а сверху этой конструкции плюхали солёные творожные зёрна. Подобные вкусовые пристрастия показались мне извращением, ведь у нас в семье никогда так не делали, да и зернёный творог я видела впервые!

Я объелась, как слон, потом загнобила себя за то, что объелась, как слон, потом посмотрела на стройную Еву и чуть не заплакала от злости, что я, по сравнению с ней, действительно выгляжу, как слон. Надо прекращать, надо сказать себе стоп! Но этот хлеб! Я никогда раньше не пробовала такого вкусного хлеба!

И снова задребезжала корабельная рында, и снова все столпились в тесном зале с ковролином и подушками, и снова мы расселись неровным кругом по стенкам маленького помещения. Я уже не сомневалась, что это секта, и даже с этим смирилась. Всё равно деваться мне некуда. Честно говоря, я не совсем понимала, где нахожусь, ведь когда мама читала мне про город Лодзь, я отказалась её слушать. Наверное, зря!

- Dzień dobry! Dzień dobry! Dzień dobry! – трижды повторил хор голосов.

Кто-то прочитал длинный и совсем уже непонятный мне текст на польском, потом читали новости, потом разбирали нарушения дисциплины и распределяли обязанности, которые ребята должны выполнить в течении дня. Конечно же, я ничего не понимала, слишком уж много текста! Но Сергей пришёл мне на помощь, и в общих чертах объяснил суть происходящего. А потом к нам пришёл большой седобородый дядька – тот самый руководитель центра по имени Пётр. Он говорил про выходные, про прогулку и про церковь. По выражению лиц ребят я поняла, что информация приятная.

Матеуш что-то спросил у Петра и кивнул в мою сторону. Я напряглась, но большой дядя добродушно улыбнулся, и обратился ко мне на своём забавном ломанном русском.

- Пока у тебя не будет обязанностей по дому. Твоя задача – выучить польский, чтобы понимать, о чём говорят ребята. Помогать тебе будет Анка, она у нас единственная отличница.

Анка была крошечной и юркой черноволосой девчушкой, и выглядела лет на 14, хотя ей было почти 16. Глядя на неё, я бы никогда не подумала, что она могла употреблять что-то, кроме сока или газировки. По сравнению со мной она казалась ещё ребёнком. В её взгляде не было звериного блеска, хитрости или агрессии. Вид её был по-детски наивным. Так почему же она тут?

После собрания я попросила Агнешку проводить меня в консультантскую. Во-первых, я ещё не оставила надежды, что мне всё же разрешат курить, во-вторых, я хотела подробнее расспросить у Петра, что это за место и какова моя цель пребывания тут.

В ходе разговора выяснилось, что из 20-ти с лишним человек, присутствовавших в доме, кроме меня внутривенно употребляли наркотики только трое, а тяжёлые и вовсе только Сергей, которому выпала роль быть моим переводчиком. Многих ребят родители отправили на реабилитацию из-за асоциального поведения, частых прогулов школы и гулянок с распитием спиртного. Это не секта! Это детский сад! Таков был вердикт, который я вынесла этому месту с высоты моих прожитых семнадцати лет!

По жизни мне пока что не встречались люди, которые обладали таким авторитетом, чтобы я к ним хотя бы прислушалась, и это место оказалось не исключением. В мыслях я окрестила их сообществом «плюшевых наркоманов», и уж кому-кому, но не им указывать мне, что делать и как жить!

Когда разговор зашёл про родителей, Пётр сказал, что приехать ко мне смогут месяца через полтора. В моей голове тут же созрел план, как я буду общаться с мамой, чтобы она 100% забрала меня отсюда. Полтора-то месяца можно и потерпеть!

Я решила сменить тактику и надеть на себя маску вежливого и воспитанного человека, готового неукоснительно следовать правилам этого дома. Ни у кого не должно возникнуть ни малейшего подозрения, что я чётко решила свалить отсюда вместе с мамой после первого же её приезда. Я не стала даже спрашивать про сигареты, а только попросила книги и пособия, чтобы скорее выучить по ним польский.

Из консультантской я вышла с довольной улыбкой, держа в руках «Алису в стране чудес» на польском языке, словарь и старенький потрёпанный разговорник, выпущенный в далёкие 70-е. В доме полным ходом шла уборка. Ребята двигали мебель и вычищали самые укромные уголки, которые только можно было отыскать в этом доме. В туалете меня вообще ждал сюрприз: дежурные отчищали зубными щётками кнопки слива и крепления, на которых держался стульчак. Только бы меня не поставили убирать туалет! Вот что-что, а в польском дерьме я ковыряться не хочу!

Почему-то сразу вспомнился Гришка Отрепьев, его побег в Речь Посполитую, вспомнился Лжедмитрий II и Минин с Пожарским, одержавшие под Москвой победу над поляками. Они смогли, а я-то чем хуже? И всколыхнулась во мне волна патриотизма, в принципе мне не присущая. Но не гордость проснулась, а скорее гордыня, что и в этом-то я круче плюшевого наркоманского войска.

Мои возвышенные мысли прервала Агнешка, про существование которой я как-то и забыла.

- Idź czytać książkę! (иди читать книгу!)

Меня посадили в столовой. Я была очень рада тому, что мне не приходится принимать участие в уборке. Но это чувство довольно быстро прошло и сменилось чувством стыда, что все пашут, а я, как прилежный первоклассник, занимаюсь чистописанием, вырисовывая буквы польского алфавита. Стыд сменился тревогой, что на меня все косо смотрят и шепчутся за спиной, что мол, приехала тут корова и уселась заниматься вместо того, чтобы дело делать. Рука напряглась, буквы стали получаться кривыми, и я судорожно стала искать в разговорнике фразу «я хочу убираться». Фразы такой там, конечно, не оказалось, ведь вряд ли русскоязычные туристы, расталкивая местных дворников, отнимали у них мётлы и лопаты с криками «хочу убираться».

Отличница Анка, заметив недоумённое выражение на моём лице, поспешила на помощь.

- Jak mogę pomóc? (чем могу помочь?)

И, как заправская училка, она стала водить ручкой по буквам, произнося вслух, как они читаются. Потом она начала выискивать в разговорнике фразы, которые, как ей казалось, мне жизненно необходимы.

Среди них были две настолько «актуальные», что я чуть не укатилась со смеху под стол. А именно:

«Есть ли по дороге какой-нибудь шалаш?» (Czy jest jakis' szal'as po drodze?) и «В каком направлении надо идти, чтобы дойти до гостиницы "Бристоль"?» (Kto're,dy mam is'c' do hotelu „Bristol"?).

Увидев мою реакцию, она немного смутилась, сделала строгий вид, но, не удержав на лице маску серьёзного учителя, стала хохотать вместе со мной.

За время нашего «урока» я узнала, что надо говорить не «witam» (здравствуйте), а «czesc» (привет); не «do widzenia» (до свидания), а «na razie» (пока), и что странное слово «kurcze» (курче), которое я слышу тут постоянно, означает «офигеть». Также мой «учитель» по секрету поделился, что аналогом русского бл… у них является слово «курва», но говорить его тут нельзя, хоть и очень хочется, и что сейчас она его произносит чисто в образовательных целях, но я об этом никому не должна рассказывать. Я тут же намотала на ус, что этот «маленький ангелочек» совсем не прочь нарушить правила этого дома. Вероятно, другие ребята тоже не такие правильные зануды, какими хотят показаться при консультантах.

Кстати о консультантах. Вместо Сергея, который привёз меня сюда из Москвы, на смену заступила Бася, высокая и тощая, как жердь, женщина с короткими чёрными волосами. Выражение лица у неё было строгое, а порой и вовсе сердитое. Я почувствовала, что при ней лучше вести себя смирно, не то можно нарваться на неприятные последствия типа внеплановой чистки туалета или лестниц зубной щёткой. Обо всех прелестях Басиного дежурства мне уже успела поведать Анка, и теперь Бася шла к нам…

Сергей же попрощался и быстрой походкой вышел за дверь. Что-то кольнуло у меня в груди в области сердца, потом в горле встал комок, и горячие беззвучные слёзы потекли из моих глаз. Я закрыла лицо руками, чтобы не показывать свою слабость, но слёзы предательски капали на тетрадь, размывая недавно написанный мною польский алфавит.

Но почему? Почему же я плачу? Этот Сергей мне совсем не нравился, но без него стало так тоскливо и одиноко! Выйдя за дверь, он унёс с собой запах Москвы и Белорусского вокзала, с которого отправлялся наш поезд, унёс последнюю частичку родной страны и сцену прощания с родителями, он унёс связь с Россией! Внутри стало нестерпимо больно, боль дополнилась страхом и одиночеством, и в итоге осталось только всеобъемлющее чувство безысходности. Мне было так плохо, что это даже трудно передать словами!

Мне так хотелось получить поддержку, но Бася была женщиной суровой, и тембр голоса был под стать. Он напоминал лязг мечей, скрещивающихся во время смертельного поединка. У меня отпало всякое желание делиться с ней своими переживаниями. По-русски она понимала, но не говорила, поэтому наше общение выглядело так. Она писала вопрос на бумаге, я переводила со словарём, потом отвечала, стараясь выбирать выражения попроще, чтобы не упустила суть, затем она снова писала, и вновь мне на помощь приходил словарь. Со стороны, наверное, это выглядело очень тупо, зато время до обеда пролетело незаметно, да и тяжёлые мысли отступили сами собой.

Был обед, потом тихий час, потом учебный час и ужин. После ужина снова было собрание, только теперь ребята делились своими переживаниями и чувствами. Кто-то говорил о том, что хочет домой, а кто-то просто пересказывал свой день.

Когда очередь дошла до меня, я достала бумажку с заранее написанным текстом и зачитала.

- Wszystko jest dobre. Podoba mi się tutaj. Uczę się języka polskiego. Ale naprawdę chcę palić! (Всё хорошо. Мне тут нравится. Учу польский язык. Но очень хочется курить).

Первые две фразы были откровенным враньём, зато я козырнула тем, что уже могу болтать по-ихнему! Бася посмотрела на меня с недоверием, уголок её губ подёрнулся, но она тут же согнала улыбку с лица. Кого я пытаюсь обмануть? Она сама проходила подобную реабилитацию, только в монаре для взрослых, так что прекрасно понимала, что я лукавлю. Она что-то сказала, и все начали хлопать в ладоши. Но столько внимания мне одной – это перебор! Мне захотелось спрятаться, а лучше провалиться сквозь землю…

На следующий день в доме устроили генеральную уборку. Расписание висело не стене, и ребята, толкая друг друга, спешили на него посмотреть, чтобы узнать, кто где дежурит. Самым нелюбимым объектом был туалет. Я с ужасом представляла, что и мне когда-то придётся там убираться, но пока что мне повезло. Мы с Серёгой и Антоном должны были убирать 3й этаж.

3й этаж напоминал мне чердак в стареньком деревянном доме у бабушки на даче. Когда светило солнце, то крыша нагревалась, и на чердаке было невыносимо душно, но когда было пасмурно и ветрено, то сквозняк гулял под крышей, слизывая со столов листы бумаги и даже тетради. На чердаке жил Серёга. Один. Хотя все другие парни ютились в двух мужских спальнях. Многое в этом доме было мне непонятно, и это в том числе. Но во время уборки на меня снизошло прозрение, ведь Серёга приоткрыл мне глаза на всё происходящее.

Сначала мы убирались молча, перекидываясь лишь дежурными фразами по поводу пыли в углах и грязных окон. Потом Антона позвали на подмогу в большой зал, и мы остались вдвоём.

Мне так хотелось поговорить о чём-то, запрещенном в этом доме, ведь я терпеть не могу правила, а они тут повсюду. Даже в туалет надо ходить по правилам. Это сводило меня с ума!

Сперва я решила прощупать почву, готов ли Серёга вести неформальный разговор, спросив, какие именно наркотики он употреблял, и как сюда попал. В его глазах появился задорный огонёк, и он тут же подхватил тему.

Он с упоением рассказывал, про маковые поля, коих на Украине в изобилии, как варил черняжку из мака, рассказывал про свои побеги из центра и местных наркоманов, которые ничем не отличаются от украинских. Оказалось, что родителей у него нет, и отправили его сюда бабка с дедом и дядька, что дома его не ждут, да и дома-то, по сути, нет… За него давно уже никто не платит, и Пётр пускает его обратно в центр после загулов исключительно из сострадания, зная, что Серёге больше некуда идти.

Даже при одной мысли, что меня никто не ждёт, липкие мурашки побежали по спине, а Серёга говорил об этом спокойно, и ни одна нотка его голоса не показывала того, что ему может быть больно. То ли свыкся с этим, то ли запретил себе чувствовать боль…

- Серёг, а что ты будешь делать, когда закончишь программу? Тебя тогда пустят домой? – с дрожью в голосе спросила я.

- Закончу? – усмехнулся Серёга, - Я тут больше полугода подряд не могу высидеть. Меня всё начинает бесить, хочется открутить голову какому-нибудь малолетнему мажору, прячущемуся за мамкину юбку! Да и всё это беспонт, я всё равно торчать буду, так заезжаю сюда перекумарить, подправить здоровье и отожраться, пока пускают. Ну дадут пинка под зад, буду ещё чего-то соображать.

Пётр селил Серёгу на чердак, чтобы тот поменьше общался с новичками и не «заражал» их своим отрицанием, ну и не рассказывал красочных историй своего употребления. Изгой дома, в изоляции на реабилитации…

Картинка вырисовывалась более чем печальная. Полная безысходность. Но вместо того, чтобы мысленно осудить Серёгу за отсутствие жизненных ориентиров, я ещё сильнее возненавидела это место. Скорее бы родительский день, приедет мама и заберёт меня отсюда!

После уборки меня снова «привязали» к Агнешке, снова её противный голос сопровождал меня повсюду. Снова был обед и учебный час, ужин и собрание, отбой и подъём. Я начала понимать смысл выражения «день сурка».

Вместо строгой и суровой Баси на смену заступила злая и крикливая Кася, старая алкоголичка-наркоманка с кривыми и поломанными зубами и сморщенной, как печеное яблоко, кожей. Она не бухала уже много лет, но прежний образ жизни настолько сильно изменил её внешность, что ни годы, ни десятилетия трезвости, уже не могли вернуть ей приличный вид. Она мне очень не понравилась. Если с парнями она общалась нормально, то с девками только криком. Казалось, что она вымещает на нас всё зло, накопленное в течении жизни на женскую половину человечества. И именно на её смену выпало женское собрание. Я предчувствовала, что это будет нечто незабываемое и очень неприятное. Собраться мы должны были в женской спальне. На повестке дня стояли темы: про косметику и её влияние на самооценку, и про межполовые отношения в рамках реабилитации. Мне казалось очевидным, что в присутствии Каси никто не будет говорить честно, но в расписании чёрным по белому написано «женское собрание», и значит, оно состоится, несмотря на то, что его продуктивность будет равна нулю.

Мы расселись кружочком на стульях, но в моём воображении мы были курами, взгромоздившимися на жердочки. Мы что-то говорили, а мне казалось, что кудахтали. Больше половины я не понимала, а уж то, что говорила Кася, и подавно, ведь она шепелявила и коверкала слова так, что даже коренному поляку было сложно её «разуметь».

Отчётливо я поняла лишь одно, что все девки, включая Касю, нападали на тихую девочку Эвелину Бохань. Она была очень миловидна, блондинистые от природы волосы, тонкая и белая кожа, маленький аккуратный носик и огромные серо-голубые глазищи, занимавшие большую часть её круглого бледного лица. Она совсем не защищалась от нападок, сидела молча, крепко вцепившись в плюшевого розового медвежонка, одетого в прелестный цветастый костюмчик, и только иногда в её больших и красивых глазах поблескивали слёзы, которые она тут же стирала мягким медвежьим ухом.

С Эвелиной мало кто общался, и она была очень одинокой. Мне хотелось её как-то поддержать и подбодрить, и я решила, что несмотря на мнение окружающих, я буду с ней дружить. Мне было плевать на точку зрения курятника, и на то, что они лишат меня возможности чувствовать сопричастность ко всему происходящему. Я и в школе жила по собственному сценарию. Я была не против всех, но и не с ними однозначно!

Школу мне вспоминать совсем не хотелось, но место, в котором я находилась, просто вынуждало меня возвращаться мыслями в прошлое. В людях, окружающих меня, я видела концентрацию всех худших подростковых черт одновременно. Вредные, тупые, высокомерные… Ну как можно жить с ними под одной крышей? Ни разу в жизни я ещё не испытывала такого жгучего желания оказаться где-нибудь в сказочном мире…

Девки всё кудахтали, но я их уже не слушала. Я была далеко за пределами этой комнаты. Вместе с Алисой я бежала за Белым кроликом, судорожно теребящим в своих маленьких лапках золотые часы, больше похожие на компас. Обожаю кроликов, хотя по характеру мне всё же симпатичен Мартовский заяц, а может и мышка Соня…

Кто-то грубо толкнул меня в бок, вероломно выдернув из прекрасного и такого красочного сна! Сволочи, что вам надо?!

Поскольку поляки рьяные католики, то по воскресеньям в монаре было заведено посещать костёл. Нас пересчитали, построили парами и повели по узеньким улочкам города Лодзь. Светило тёплое летнее солнце, ребята щебетали, словно стайки взволнованных птиц. Мимо нас не спеша проходили довольные горожане, наслаждавшиеся долгожданным выходным днём. Казалось, что всем вокруг хорошо. Всем, но не мне!

Я шла молча, опустив голову вниз. Солнце навевало мне воспоминания о том, как я впервые попробовала винт. Тогда оно было таким же ярким и слепящим…

В голове крутились фразы, которые постепенно обрастали рифмой и приобретали смысл, строясь поочерёдно, как солдаты на плацу. На подходе к костёлу стих был уже готов, так что вместо воскресного служения я слушала лишь внутренний голос, повторявший моё новоиспечённое детище, дабы я его не забыла:

 

Мои мысли к тебе возвращаются,

Хотя столько недель позади,

Мы с тобою давно не встречаемся,

Ты немного меня подожди.

 

О тебе виденья короткие

Тебя в памяти сохранят,

Наши встречи, пока мимолётные

Повторятся сто тысяч раз подряд.

 

Наш союз с тобой нерушимый

Много горя с собою несёт,

Но, как будто бы одержимая,

За тобою рвусь я вперёд.

 

Ты умеешь скрываться, таиться,

Месяцами можешь ты ждать,

Навстречу мне вылететь птицей,

Чтоб меня за собою позвать.

 

И ты знаешь, как будто ребёнок,

Побегу за тобою я вслед,

Меня растил ты с пелёнок,

И пробудешь со мной много лет.

 

Тебя люблю я, и ненавижу:

Сначала хочу оттолкнуть,

А потом, чтоб был ты поближе,

Пытаюсь обратно вернуть.

 

С тобой мы единое целое –

Лишь тебе была я верна,

Кайф неземной твой воспела я,

Нам с тобой дорога одна.

 

И умру, никем я не признана,

Красивой жизни мне не иметь,

Видно было так мне предписано –

От шприца и иглы умереть!

 

Стих крутился у меня в голове, я хотела скорее записать его на бумагу, но вместо того, чтобы пойти домой, мы отправились на спортивную площадку. Ребята веселились, радовались, играли в мяч. Я же была темнее тучи, и даже задорные взвизгивания Агнешки не могли вернуть меня к жизни. Я мечтала лишь о том, чтобы ненавистная прогулка закончилась, и меня, наконец, оставили в покое…

Скучные и такие однообразные дни тянулись один за одним. Ничего не происходило, кроме редких походов в костёл и вылазок на спортивную площадку, что располагалась во дворе ближайшего дома. Из «надзирателей» никого не было, кроме консультантов и ребят, чей срок реабилитации подходил к концу, поэтому чисто технически свалить отсюда было вполне возможно. Когда мы выходили за забор нашего участка, я внимательно оглядывалась по сторонам, мысленно составляя план местности, чтобы точно знать, в какую сторону мне надо бежать, если я всё же приму такое решение. Но бежать было страшновато. Куда я пойду в чужой стране без документов, да к тому же без копейки денег? Нет, лучше я дождусь маму, и она меня заберёт, тем более ждать осталось не так долго. Я тухла тут практически месяц. Вот пройдёт ещё один, и маме разрешат приехать!

В один из скучных и душных июньских дней Пётр Адамьяк объявил внеплановое собрание, на котором сообщил, что через несколько дней мы едем на Мазурские озёра. Сперва мы пересечём на байдарках несколько маленьких озёр, соединенных узкими протоками, а затем достигнем самого крупного из них - Мамры, на одном из островов которого мы сделаем трёхдневную остановку.

Моему восторгу не было предела. Я вспомнила семейные байдарочные походы. Мы ходили в августе на две недели, собиралась родня и папины друзья. Тогда ещё всё было хорошо, мы жили все вместе… Про нас даже статью написали в газете «Туризм и спорт». Называлась она «Трое в лодке, не считая собаки», ведь мы брали с собой маленького серебристого пуделя по имени Финик. И на чёрно-белом фото гордо красовалась моя довольная и счастливая моська! От этих воспоминаний на глазах выступили слёзы, но мне очень не хотелось, чтобы их кто-то видел, поэтому я поспешила их скорее стереть.

В доме сборы шли полным ходом. Каждому купили огромный рюкзак, спальный мешок, походный котелок и много разных мелочей, жизненно необходимых каждому походнику. В день отъезда мы позавтракали раньше обычного, провели последнее утреннее собрание в уже опротивевшем мне до одури зале, и отправились на вокзал. Мы были похожи на караван нагруженных верблюдов, пересекавших знойную пустыню. Была середина июня, и жара стояла действительно невыносимая, а ещё и эти рюкзаки! Зато теперь я точно знаю, в какой стороне находится вокзал, то есть знаю, куда бежать, если жизнь в центре окажется совсем уж невыносимой.

В поезде я села рядом с Серёгой. Это была электричка дальнего следования, с мягкими сидениями, а между сидениями располагались небольшие столики, что было для меня, русского человека, в диковинку.

Я находилась в состоянии нервного напряжения, меня колотило изнутри, бешено билось сердце, да ещё и во рту пересохло неимоверно. Мне очень хотелось отвлечься и успокоиться.

- Серёга, а ты уже ходил в такой поход?

- Ходил, - буркнул он. – Нет там ничего интересного, гребёшь целый день, потом привал на ночь: готовка, мытьё посуды, собрание, и комары жрут! И так шесть дней, потом на острове три, и четыре снова гребёшь… Ерунда это всё. Но лучше, чем в четырёх стенах.

- Серёж, - не унималась я, - Ну поход, это ж здорово! Песни у костра, игры может…

- Ага! Утреннее собрание, вечернее, распределение ответственностей и разбор полётов. А на готовку залетишь, так это вообще жопа!

- Ну неужели ничего хорошего?

- Хорошо там, где нас нет. Я спать.

Да… Вот и поговорили. Мой позитивный настрой куда-то улетучился, и я тоже задремала, прислонившись к стенке электрички. Мне хотелось прижаться к Серёге или хотя бы на него облокотиться, но правилами центра это было строго запрещено. Да я и не была уверена, что ему это понравится. За время реабилитации я ещё сильнее поправилась, и теперь ненавидела каждый сантиметр своего тела. Да, Агнешка была толще меня, и Маришка была толще, но они как-то не переживали по этому поводу: носили обтягивающие майки, узкие джинсы и даже шорты! А я не хотела подходить к зеркалу, мне было страшно видеть своё отражение! Вот бы сейчас на винтовую диету, я бы быстро привела своё тело в порядок…

Дорога заняла примерно 4 часа. Общий сбор, обед, распределение по байдаркам, и вот мы плывём по небольшому озеру в направлении нашей первой стоянки. Меня посадили с Антоном, к которому у меня выработалось стойкое предубеждение: вредный, мямля, да к тому же ещё и стукач. Грести он не умел совершенно, и нашу байдарку вертело то вправо, то влево, то вообще не пойми как. Он то налегал на вёсла со всей дури, так, что я за ним не поспевала, то поднимал их над водой и залипал, глядя по сторонам. Это были ужасные три часа. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт. Это было точно про нас! Утешал только великолепный вид, отрывавшийся со всех сторон, да многоголосье довольных птиц, которое отвлекало меня от беспрерывного недовольного ворчания.

Наконец-то мы добрались до места первой стоянки. Несмотря на то, что гребли мы мощно, вкладывая все свои усилия, добрались до пункта назначения в последней пятёрке. Я восприняла это, как личную неудачу и решила во что бы то ни стало заполучить на следующий день другого напарника. Вместо отдыха, как и предупреждал Серёга, была морока с палатками, суета с едой, а следом и бесконечно долгое собрание. Мне не хотелось ничего, ни игр, ни песен, ни любоваться на огонь. Только спать. Этот поход принёс мне одни разочарования, и не был ни капельки похож на те, которые грели меня воспоминаниями из детства.

На следующий день мы плыли с Агнешкой. Это была катастрофа. Что к обеду, что к вечерней стоянке, мы причаливали последними. Такого удара по самооценке я не ожидала. Ужасный день!

Потом мне в компаньоны попался Серёга. Вторые! Мы были вторые! И всё бы ничего, да только в этот день мы дежурили по кухне. Мы суетились, разжигали огонь, резали, варили, жарили. И в один момент, подняв тяжеленный котелок с гречневой кашей, я вдруг поняла, что у меня дико болит правая рука, та самая, которую чуть не ампутировали, та самая, на которой розовели два уродливых шрама, и не было вены. Она опухла, как будто её покусали пчёлы, а шрамы стали ещё более расплывшимися и безобразными. Но времени думать об этом не было, ведь если не успеваешь вовремя приготовить ужин, то залетаешь на второй день дежурства, а мне этого совсем не хотелось!

На вечернем собрании мы тянули бумажки, кто с кем плывёт, и мне попался Яцек. Я и хотела, и боялась этого одновременно. Он очень мне нравился, но я так стеснялась своего внешнего вида, что готова была провалиться сквозь землю. А ещё этот дурацкий шрам. Ну почему всё так не вовремя?

Когда все места были распределены, парни начали делиться впечатлениями. Кто-то похвастал.

- Я с Евой плыву!

- Огромна русска баба, - с сарказмом усмехнулся Яцек.

Всё внутри меня перевернулось, в груди сдавило, комок подступил к горлу, и я поняла, что мне тяжело дышать. За что? Зачем он так сказал? Ведь есть тут девки и страшнее, и толще! И почему мне достался именно он?!

Пол ночи я тихо проплакала, завернувшись в спальный мешок, а вторые пол ночи я размышляла, как вести себя завтра. Мне очень хотелось отомстить, но я не знала, как именно. Я просто буду грести, грести, что есть сил, чтобы на стоянке упасть и забыться. Именно так я и сделаю!

Утром мы погрузили рюкзаки, и сами загрузились в байдарки. «Огромна русска баба, огромна русска баба» - эта фраза, как старая заезженная пластинка, крутилась в моём воспалённом и не выспавшемся мозгу. Ну я тебе покажу бабу! Я налегала на вёсла со всей дури, я вкладывала свою злость в каждое движение, работая непрерывно и чётко, как поршневой насос. Я была я, но уже и не я, потому что во мне не было столько сил, но вела я себя так, будто они были всегда. «Ррраз, двваа, ррраз, двваа», - считала я про себя, всё ускоряя и ускоряя темп. Мы плыли молча, и молча обгоняли другие байдарки, ловко огибая их, одну за другой. Потом обгонять стало некого, потому что все остались далеко позади. Мы умудрились догнать даже машину с консультантами, ехавшую по неровной дороге вдоль берега. «Ррраз, двваа, ррраз, двваа, огромна русска баба, огромна баба, ррраз, двваа…». В голове был неимоверный сумбур, все мысли куда-то исчезли. Я пребывала в некоем состоянии аффекта, не чувствовала усталости, не ощущала боли, хотя что-то мне подсказывало: «Рука, рука! Посмотри на руку!». Но я не хотела на неё смотреть!

В этот день перерыва на обед не предвиделось. В плане стоял один длинный марш-бросок до пяти часов, и сразу ночная стоянка. Мы оторвались от группы так сильно, что ни у кого не было ни малейшего шанса нас догнать. Когда мы в очередной раз поравнялись с машиной консультантов, Бася приоткрыла пошире окно и показала на поворот, который делала река, примерно в километре от нас. Стоянка должна быть там.

Из байдарки я не вышла, а вывалилась, вытянув за собой казавшийся мне неподъёмным рюкзак. Минут пять я молча сидела на траве, растерянно озираясь по сторонам. У меня болело всё: ноги, пресс, шея, спина, голова, но всё это казалось несерьёзным по сравнению с тем, как мне раздирало изнутри правую руку. Она была огромного размера, неестественно белая, но с сильно опухшими фиолетово-красными шрамами. Сил пошевелиться не было, меня начало тошнить, и я безвольно рухнула на землю. Через несколько минут ко мне подошёл Сергей Н., тот самый, который забирал меня из Москвы.

- Вы такие молодцы! Остальные будут минут через 30, не раньше. Хорошая у вас команда.

Я ничего не ответила, и, не открывая глаз, молча лежала на сочной зелёной траве. Июньское солнце ласково грело мне лицо, из ближайших зарослей раздавалось звонкое щебетание птиц, проточная вода тихо пела свою убаюкивающую песню. Мой слух улавливал эти восхитительные звуки природы, но доносились они до него, как сквозь стену, обитую войлоком.

- Даш, с тобой всё в порядке?

Я приоткрыла глаза, сделав при этом неимоверное усилие. Веки были тяжёлыми, глаза слипались и слезились, а губы, напротив, были сухими и потрескавшимися. Говорить мне было бы тяжело, да и не очень-то хотелось.

- Даааш, отзовись!

- Всё нормально, - с трудом просипела я.

В этот момент к нам подошла Кася. Увидев меня, она изменилась в лице.

- Твоя рука. Что с рукой?

- Не знаю, - говорю, - болит.

Через несколько минут Пётр принёс градусник. Всё так же, не вставая с земли, я сунула его подмышку. Уже через три минуты ртутный столбик показывал 38.5... Дальнейшие разговоры были ни к чему. Все консультанты засуетились, начали что-то обсуждать и спорить. Когда я окончательно домерила температуру, то она перевалила за 39. Мы дождались прибытия оставшейся группы, Пётр наскоро раздал всем указания, и мы уехали. Куда и зачем? Этого я не знала, да и не важно это было. Глупый Яцек! Огромна русска баба! Это всё из-за него! Вот отрежут мне руку… И почему именно сейчас, посреди польской глубинки, со мной приключилась такая ерунда?

Я лежала на заднем сидении, Кася была за рулём, а Пётр сидел рядом. Мне никто не сказал, куда мы направляемся. Мне вспомнился фильм «Невезучие» с Пьером Ришаром в главной роли. Мне казалось, что сейчас мы очутимся в сельской больничке, больше похожей на бунгало. А потом я заснула…

Вероятно, мы ехали часа полтора, а то и два, ведь когда мы прибыли на место, солнце уже садилось. Я выглянула в окно. Вокруг, очень плотно друг к другу, стояли серые невзрачные трёхэтажки. Позади остались деревянные домики, а впереди находилось некое подобие площади, с общипанной клумбой посередине и центральным входом в сельскую больницу. «Вот и приплыли», - я печально и беззвучно усмехнулась. Мне не было страшно. Мне практически никогда не бывает страшно. Я лишь размышляла о том, что теперь всем должно быть очень стыдно, и они не будут препятствовать тому, чтобы мама забрала меня домой.

Мы вошли в приёмный покой. Там было очень тихо и пусто. Дежурного врача на посту не оказалось, и только эхо гуляло по ветхому и обшарпанному коридору. И почему говорят, что в Европе живут лучше? На мой взгляд, деревня, она и есть деревня…

Мы прождали минут десять, пока к нам не вышла толстая, с недовольным и перекошенным лицом, медсестра. Она посмотрела на меня, потом на Петра и Касю. Гнусавым и тягучим голосом она потребовала предъявить документы. Она даже не спросила, кому нужна помощь и что нас сюда привело! Увидев, что я из России, она сердито приподняла бровь и пристально посмотрела на меня исподлобья. Мне показалось, что она хочет сожрать меня своим взглядом. «Очень мерзкая тётка», - пронеслось у меня в голове. А потом появился врач, и я поняла, что медсестра была даже ничего! Багровая физиономия с глубокими рытвинами на носу, молча рассматривала меня с ног до головы.

- Осмотрите девочку, - не выдержал Пётр. – У неё температура 39 и рука распухла.

- А что с рукой? – прокрякал, отхаркиваясь, врач.

- Это мы вас и хотели спросить! – взорвался добродушный Пётр. – Что с рукой??

На ломаном польском (ибо тема медицины была мне не очень знакома) я объяснила, что восемь месяцев назад у меня был гнойный абсцесс, что мне вырезали на руке центральную вену, и рука заживала очень долго, потом рассказала про путешествие на байдарках, про то, как гребла сегодня весь день без передыха, про гадкого Яцека, слабость и температуру. Врач качал головой, словно маятник, потом вытер свой противный нос и повёл меня в кабинет. Аппарата УЗИ в больнице не оказалось, так что рассматривал он мою руку под яркой настольной лампой. Не знаю, чем она могла ему помочь, но ни другого врача, ни другой больницы в этом захолустье не было, так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

В итоге мне всадили в пятую точку какие-то уколы, прописали мази и таблетки, перевязали руку, строго запретив её нагружать, и отправили восвояси. На стоянку мы вернулись уже глубокой ночью…

Весь последующий путь я чувствовала себя пузатым чемоданом без ручки. О том, чтобы грести, не могло было быть и речи. В первый день меня подсадили в качестве балласта к Серёже Набойкину. Как я уже отмечала ранее, Серёжа не отличался атлетическим телосложением. Сначала он пытался посильнее налегать на вёсла, а потом оставил эту дурацкую затею, сообщив, что плыть мы будем не спеша, ибо торопиться нам некуда и не за чем. Мы практически дрейфовали, любуясь медленно проплывавшими мимо нас кувшинками и прочими водными растениями. Я аккуратно гладила округлые жёлтые головки цветков, даже не думая их срывать. Светило солнце, журчала вода, а мы тихонько беседовали.

- Даша, тебе бы учиться тут пойти, а то ведь ты бросила институт.

- Да ладно, и куда я пойду. Тут всё по-польски. Вдруг я понимать не буду?

- У тебя до сентября есть время подучить язык. Найдёшь в Лодзи колледж, отучишься. В Польше останешься. Всё ж таки Европа.

На этом моменте мне захотелось прервать разговор, потому что больше всего я мечтала вернуться домой в Россию! Благо, что обеденная стоянка была уже близко, поэтому мы незаметно переключились с одной темы на другую.

День закончился так же тихо и мирно, как начался.

Из всей последующей поездки мне хорошо запомнился марш-бросок в одном каноэ с Матеушем. Бледный, больше похожий на альбиноса, он обладал не дюжей физической силой, и до чудо-острова, на котором нам предстояла трёхдневная остановка, мы должны были добраться первыми.

Хочется описать это действо в стиле советских байдарочных заплывов.

Итак, вперёд вырывается двухместное каноэ. Оно набирает и набирает скорость. Но, что там внутри, товарищи? Похоже, что один из спортсменов не в состоянии орудовать веслом. Неужели им придётся расстаться с лидирующей позицией или вовсе сойти с дистанции? Но мы не потеряли позиции и тем более не сошли с дистанции. Мы тупо повернули ни туда! Матеуш шумел, что знает этот маршрут, как свои пять пяльцев, но и островочки с крошечными протоками были похожи друг на друга, как эти самые пальчики.

Во второй половине дня поднялся ветер и набежали серые тучи, гладь озера сперва стала ребристой, а потом и вовсе вспенилась неспокойными шумными волнами. Нас бросало от одних зарослей кувшинок к другим, вёсла застревали в цепких корнях водяных лилий. Надвигался ураган.

Мне пришлось забыть о запрете шевелить рукой, и я тоже стала налегать на вёсла что есть сил. Мы попытались развернуться и поплыть в обратную сторону, в надежде на то, что столкнёмся с нашей группой, но нет… и сзади не было никого…

Дождь поливал, как из ведра, одежда была мокрая насквозь, а бинт на руке разбух и перекосился. В какой-то момент мне показалось, что это конец. Мы пришвартовались в каких-то прибрежных камышах, накрылись полиэтиленовой пленкой, в надежде хоть немного спастись от жуткого ливня. Минут 20 мы пытались найти виноватого, но никто из нас на эту роль не соглашался, а поскольку никого третьего в каноэ не нашлось, то мы оба замолчали и погрузились в свои мысли.

Где-то через час небо немного прояснилось, а ветер перестал так неистово свистеть. Сквозь шум всё ещё взволнованного озера я, точнее мы с Матеушем одновременно, услышали шум моторной лодки. Это наши консультанты выдвинулись нам на подмогу. Без лишних слов нас пристегнули на буксир. Оказалось, что мы почти доплыли до пункта назначения. Просто мы сделали огромный крюк – километров в 7-8, и завернули к острову не со стороны нашего лагеря, а с другой, заболоченной и неприветливой.

На протяжении оставшегося похода я не участвовала ни в активных развлечениях, ни в тренингах на единство и преодоление. Я сидела у костра с температурой 38.5 и огромной распухшей слоновьей рукой. Поход завершился полным фиаско. Да к тому же мою палатку поставили на логово земляных шершней, и, как только земля начала просыхать, их жужжащие полчища поспешили вырваться на поверхность.

В последнее утро перед отъездом я лежала на уже просохшей траве, солнышко ласково гладило мне щёки и лоб… Я лежала и думала: «Ну почему всё говно происходит именно со мной? Ну ладно рука, ну в шторм попали… Нееее… ну даже шершни, и те присоседились именно ко мне, а может и я к ним. Надоело мне всё!»

Остаток дороги я ехала с консультантами в машине. И, кстати, поймала себя на мысли, что совершенно не испытываю недостатка в общении со сверстниками. Даже напротив, мне было хорошо и спокойно… Я думала и молчала, молчала и снова думала, что когда-то закончится этот безумный бред, и я снова окажусь в своём родном районе, где всё так знакомо: нет польских подростков, нет правил и мероприятий, нет дурацких озёр и злобных шершней, а есть любимая сестрёнка, мой Мишка, друзья, мама, папа и бабушка. И даже вонючая белая кошка уже не казалась мне столь злобно-враждебной. Скорее бы приехала мама!

 

darya_strong@mail.ru

Россия, г. Москва, ЗАО

Веду приём в удобном для вас районе Москвы и МО